|
Коментарии (11) |
Версия для печати
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Пролог.
Во дворе сухие охапки листьев разрозненными кучками ждут, когда дождь окропит их и превратит в преющую массу. Небо с самого утра медленно затягивается тучами, с каждым часом становящимися все темней, и все предметы вокруг словно лишились своей тени или сами превратились в одну сплошную тень. Воздух душный и влажный, им трудно дышать, легкие словно не принимают его, отторгая после каждого вдоха. Дождя не было уже целую неделю – и как только небесам достает терпения держать всю эту невыносимую духоту в себе? – и теперь природа ожидала разрядки, когда первый раскат грома станет предвестником унылой сырости, мокрой земли и свежего морозного дыхания с каждым утром все ближе подходящей зимы.
Стекла окна мутные, с серыми разводами и непонятно откуда взявшимися подтеками. Из окна мне видно двор, а за ним парк, а надо всем этим небо в темно-серых облаках, тихонько ползущих по небу и ежеминутно толстеющих; ленивый ветер не спеша сгоняет их в стадо и шевелит верхушки деревьев с кое-где задержавшимися листьями, крепко цепляющимися за ветки, как за жизнь.
Мне не хочется открывать окно. Там холодно, все ждет дождя, и ветер постепенно смелеет – еще, чего доброго, влетит в комнату и вынесет на улицу то, что поселилось здесь, в ограниченном четырьмя стенами пространстве, так недавно. Всего несколько минут назад. А я хочу, чтобы это осталось здесь навсегда и никуда не ушло. Чтобы только я это чувствовала. Я – да, возможно, ты. Если ты способна чувствовать. Это – наше. И больше никому оно принадлежать не сможет. Когда-нибудь настойчивый ветер все же заберет это с собою, но сейчас его время еще не пришло. Оно может прийти через час, а может и через вечность. Но пока я этого не хочу.
Я смотрю на охапки сухих листьев, которые дворник заботливо смел в кучки, и вижу, что ветер крепнет – один за одним, листочки слетают с верхушки вороха и с шуршанием, не слышным мне, улетают неровным полетом; устав, ложатся на землю – и ветер вновь подхватывает их, будто играя, и несет дальше, а они трепыхаются в его руках. И куда он занесет этот листочек, сложно сказать; пожалуй, в итоге он останется лежать на земле, а потом дождь зальет его, так что он больше никогда никуда не полетит.
Через минуту мне надоедает смотреть на однообразные игры ветра, и я поворачиваюсь спиной к окну. Глаза, привыкшие к тусклому осеннему свету, на миг слепнут и ничего не видят в темноте. И в голове мелькает мысль, что так все и происходит: позади меня остается слабый свет в облаках, а впереди – непроглядный мрак. И даже если глаза привыкнут, тьма никогда не станет светом.
Глава 1.
Я влюбилась в то, как ты собирала разноцветные листья в парке.
Парк этот находится в двух шагах от моего двора, и я практически каждый день бывала здесь: иногда после занятий, иногда вместо них, иногда поздно вечером, когда стемнеет и уже нет почти никого. Место здесь тихое и спокойное, маньяков не наблюдается, можно всю ночь гулять и вернуться под утро домой без происшествий. В моем районе большую часть населения составляют старики – еще больше, чем везде, – поэтому здесь скучно, но безмятежно. Можно уединяться и погружаться в свои мысли целиком, не опасаясь, что кто-то помешает тебе думать.
Когда было теплее, я делала в парке письменные задания и штудировала учебники – голова хорошо соображала на свежем воздухе, среди ароматных деревьев и насыщенного запахами трав и листьев неба. Летом в свободные дни я могла целый день валяться на траве у небольшого озерца внутри парка, смотреть на плывущие облака, читать книгу, загорать или дремать. Тогда я чувствовала, что парк принадлежит мне безраздельно, а все остальные люди, которые здесь отдыхают, просто гуляют по моим владениям – и я великодушно позволяла им это делать, не тревожа их покой. Мне самой было хорошо, и я, лениво щурясь, провожала глазами силуэт за силуэтом, и на душе моей было полное умиротворение.
Уже наступила осень – солнечная, светлая. Листья не высыхали на деревьях мгновенно, а окрашивались в затейливые краски – желтые, оранжевые, красные, лиловые, в зеленую полоску и в коричневую крапинку. Небо было удивительно синим для осени, а ослабевшее солнышко золотило и без того сияющую листву, роскошно красовавшуюся на ультрамариновом фоне. Во всем парке стоял неповторимый пряный запах осени, и я не могла надышаться, а ноги мои не могли находиться по размякшей земле, покрытой пожелтевшей травой и свежеопавшими листьями.
Была у меня и любимая скамеечка, которая часто оставалась пустой, поскольку какой-то умелец примостил ее не рядом с тропинкой или тротуаром, как полагается обычным лавкам в парке, а среди деревьев, причем так, что ближайшее дерево упиралось в край скамейки стволом, словно грозясь потеснить нахалку. Обзор с этой лавочки был плохим – взгляд упирался в кусты и деревья, что поблизости, не давая возможности оценить эстетику панорамы и буйства красок осени. Но эстетику я оценивала, когда гуляла по сети тропинок, а когда мне хотелось посидеть и подумать, лучшего места я найти не могла.
Так и в тот день. Сразу после занятий я пришла в парк и, разогнав быстрой ходьбой усталость от длительного пребывания на лекциях, слегка запыхавшись, оказалась у любимой скамейки – ноги сами привели меня к ней. Я уселась, вдохнув поглубже запах тенистого убежища и застегнув куртку поплотнее – все-таки здесь было прохладно, ибо сплетения веток деревьев, стоявших совсем рядышком друг с другом, защищали скамеечку от проникновения лучей солнца, – и прикрыла глаза. Слабый ветерок шуршал где-то наверху, ветки переговаривались между собой на одним им ведомом языке, а из многочисленных укрытий доносились голоса птиц, еще не успевших улететь и, видимо, активно собиравшихся в дальний путь. Сухой листок упал мне на голову; от неожиданности я вздрогнула, выходя из легкой дремоты, и уставилась перед собой.
Через просвет между двумя черными стволами я увидела темный силуэт, двигавшийся от тропинки по направлению к небольшой открытой лужайке, в это время года сплошь усыпанной листьями в несколько слоев. Сначала я равнодушно смотрела на фигуру, мелькавшую за деревьями, опасаясь лишь того, что она может каким-то образом нарушить мое уединение; но потом что-то заставило меня подняться со скамейки, пройти чуть вперед и, спрятавшись за толстым тополем, приглядеться повнимательнее.
Девушка примерно моего возраста собирала разноцветные листья, складывая их в букет. И то, как она их собирала, приковало мое внимание – я уже не могла оторвать взгляд. Она танцевала. Каждый ее шаг, каждый наклон, каждое перемещение, жест, были органичной частью необычного, невиданного мною ранее танца – танца настолько естественного и прекрасного, что я застыла на месте, словно вросшая в дерево, и мне показалось, что сами опадающие листья кружатся вокруг нее, как в балете. И как же это было… как… я до сих пор не могу передать словами, на что это было похоже и какое чувство охватило меня при виде такого зрелища. Я знала только одно: ее танец восхитителен, а она великолепна, и букет ее был самым красивым букетом из осенних листьев, который мне когда-либо доводилось видеть.
Она кружилась по поляне, количество листьев в ее руках все росло, она держала их на уровне лица, так что я не могла его толком разглядеть. Но как же мне хотелось увидеть ее! Поэтому я сделала еще несколько шагов вперед, покинув старый тополь. И теперь меня от нее отделяли лишь кустики жимолости.
И я увидела. Увидела, что у нее были русые волосы, рассыпавшиеся по плечам и кружащиеся в танце вместе с нею; что оливковый шарфик ее был воздушным и шелковистым, и каждый порыв ветра от ее движения заставлял его трепыхаться и виться; что ее легкое бежевое пальто было коротким, и я могла оценить, насколько ловки и быстры ее ноги, обутые в блестящие коричневые сапожки. Матерчатая сумка на лямке болталась за плечом, до конца не застегнутая, и из нее торчала пара книжек, позволяя сделать вывод, что она, скорее всего, тоже отдыхает после занятий. И до чего же красиво отдыхает!
Улучив момент, когда она только распрямилась после очередной находки, держа букет в опущенной руке, я разглядела ее лицо.
Круглое и наивное, оно казалось почти детским: хотя объективно ей можно было дать лет восемнадцать, однако мягкие щеки и округлый подбородок делали ее моложе, придавая всему облику простоту и беззащитность. Цвет глаз с такого расстояния я различить не могла, но мне казалось, что взгляд у нее добродушный и светлый. Небольшой аккуратный рот и пухлые губки служили финальным аккордом торжества юности и невинности; когда она кружилась в танце, губы были слегка приоткрыты, как у ребенка, сосредоточенного на своем деле и не обращающего внимание на все происходящее вокруг.
И на сердце у меня стало вдруг так же радостно, как у беззаботного ребенка, и, глядя на нее, мне тоже захотелось танцевать, улыбаться и воспевать жизнь.
Но прежде – узнать бы, кто она.
Я бесшумно вышла из сени деревьев, скрывающих меня от ее взора, и тихими шагами направилась к полянке, где порхало это очаровательное существо, осенняя бабочка, пригретая последними лучами солнца. Я шла, все больше и больше пленяясь ею, такой эфемерной, словно рожденной вечерним ветерком на золотом закате. И только когда расстояние между нами составляло не более десяти метров, она заметила меня и смущенно остановилась, чуть не уронив букет на землю. Меня не могла не умилить такая растерянность, и я не сдержала улыбки.
– Извини, если напугала, – сказала я как можно дружелюбнее, подходя ближе к девушке, – я тоже тут гуляю… наверное, слишком неожиданно выскочила.
Девушка пару секунд посмотрела на меня удивленными глазами – они оказались зелено-карими, удивительно теплого оттенка, – рот ее все еще был приоткрыт; но потом она обрела дар речи и слегка улыбнулась, и улыбка ее была похожа на робкие лучики солнца.
– Ничего страшного, я не испугалась, – она, все еще смущенно, пожала плечами, – просто я думала, что одна здесь. Потому и… – На щеках ее заиграл легкий румянец.
– Танцевала? Очень красиво, – серьезным тоном сказала я, – я не думала, что можно так собирать букет. Тебе хоть в балете выступать.
– Спасибо, – как же очаровательно она улыбается! – Только балерины совсем хрупкими должны быть. – Она произнесла это легко, без тени грусти или сожаления.
Я невольно оглядела ее фигуру быстрым взглядом, и мне она показалась удивительно гармоничной – хотя, пожалуй, для балерины и правда недостаточно худая.
– Значит, в каком-нибудь спектакле, – не сдавалась я. – Я в этом, конечно, мало понимаю. Но мне так понравилось! Поэтому мне кажется, что и всем остальным должно нравиться.
Девушка продолжала улыбаться.
– Мне самой нравится, поэтому я и танцую. Здесь так хорошо, в этом парке, что хочется летать. И листья очень ароматные, – добавила она.
– Похоже, ты и впрямь летаешь… Вот, – я протянула ей веточку жимолости, – украсишь ею свой букетик.
Я поймала себя на мысли, что мне очень нравится, как она краснеет. Вероятно, незнакомки не так часто дарят ей пусть не цветы, но хотя бы красивые веточки.
– Меня зовут Анжела, – представилась я, пока она смущенно добавляла жимолость к разноцветным листьям, и протянула ей руку.
Руку, вероятно, ей тоже нечасто подавали, поскольку она неуверенно посмотрела на меня и слегка сжала мои пальцы своей теплой ручкой.
– Алиса. – Какое чудесное имя. Сказочное, как сама девушка.
– Я тебя никогда раньше не видела в этом парке.
– А меня здесь и не было. Мы только неделю назад переехали.
Я, чувствуя, как надежда заставляет биться сердце быстрее, и, сдерживая порыв, спокойным голосом спросила:
– И где же ты теперь живешь?
– Да тут, на Парковой. Рядом совсем.
Вот тут я не смогла спрятать улыбку – она сама нагло вылезла на лицо, выдавая мою радость.
– Соседи, значит. Дом какой?
– Восьмой, – она неуверенно смотрела на меня глазами, ни на секунду не терявшими своего тепла.
– А я напротив, – голос все еще был спокоен, хотя сердце совсем ошалело, грозясь выскочить ей навстречу. И что я так взволновалась? Хотя… такие приятные совпадения могут заставить несколько потерять самообладание.
Это судьба, почему-то подумала я и сама улыбнулась странной мысли.
Глава 2.
Спонтанный переезд, поспешные сборы, упаковка, распаковка, осмотр новой квартиры, разведка окрестностей, другой вид из окна, этаж повыше, деревья вокруг не те, что прежде. Хотя голова и шла кругом, район мне понравился, пусть я и успела бросить на него лишь первый взгляд, – все-таки город N покрупнее, чем соседний городок, в котором я всю свою жизнь прожила и который мало чем отличался от поселка. Он, конечно, милый – но уж больно скучный, хорошо знакомый, простой и предсказуемый. Да и ездить до университета далековато – целых два часа в дороге, и это утром, когда так хочется поспать хотя бы лишние пятнадцать минут, чтобы вечером подольше пободрствовать, почитать, погулять или пообщаться с друзьями. А из старых друзей кто-то поразъехался, кто-то остался здесь, кто-то учился вместе со мной. Но нас стало меньше, чем раньше. И встречались мы реже, хотя от одного конца города до другого можно было пешком за час дойти. Получается, мы все были соседями – только соседями, в последнее время очень занятыми своими делами.
И второпях подготовленный переезд показался мне глотком свежего воздуха.
За год учебы в университете я успела неплохо изучить город N, но это касалось в основном его центра, достопримечательностей и студенческих мест. Я не ездила в районы на окраине, мне вполне хватало впечатлений центральной части, а потом я без сожаления уезжала домой, чтобы отдохнуть душою в своем тихом городке. В дороге я читала учебники и художественную литературу или смотрела за окно на несущиеся вдаль деревья и стремительно убегающие вечерние облака и мечтала, что когда-нибудь я сама буду такой же стремительной и свободной, и тогда я умчусь далеко, как вольный ветер, и все вокруг будет таким же прекрасным, как теплый осенний вечер в ярких красках листвы и заката.
И все текло своим чередом, жизнь не спешила, и мне казалось, что я могу задержать понравившееся мне мгновение – но я к этому не стремилась. Все мгновения моей жизни были хороши. Я никогда не расстраивалась по пустякам, я ведь знала, что на самом деле все прекрасно – нужно просто это видеть.
Тихое теплое лето в маленьком городке было сонным, спокойным, без капли суеты. Местная речка день-деньской журчала средь камней и глины, парни ловили мелких рыбешек, а там, где она разливалась и становилась полкилометра в ширину, жители городка традиционно устраивали пляж и проводили на нем каждый божий день, свободный от работы. Здесь можно было плавать, загорать, играть в мяч, жарить шашлыки, есть арбузы, скрываться от солнца под самодельными тентами или в тени небольшого мостика. Я приносила на пляж раскладной стульчик с прикрепленным к нему большим зонтом и чинно усаживалась с книгой в руках. Когда мне надоедало читать, я купалась, когда наскучивало плавать, я носилась с друзьями и с мячом по теплой земле, а когда мы уставали от пляжа, то брели гулять в сад или в парк, или просто отправлялись к кому-нибудь домой и в прохладной комнате с включенным вентилятором отдыхали от жары и беготни. Пару раз мы ездили в город N – без определенной цели, просто ради самой поездки. Центр был шумным даже в летний зной, люди не поддавались сонливости, и все вокруг прокручивалось перед глазами на некую долю секунды быстрее.
Сентябрь подоспел незаметно, а с ним и второй курс. Только я успела погрузиться в учебу, не прошло даже двух недель – и вот, пожалуйста, переезд.
И когда я оказалась в этом тихом районе, усыпанном осенними листьями и дышащем прохладным воздухом и покоем, я удивилась, что шумный город N может быть таким. А еще я решила, что, скорее всего, не буду скучать по родному городишке. Здесь все будет похоже; здесь университет; здесь будут и мои друзья.
Вот только кое-чего не хватало.
В своем городе я три раза в неделю, а иногда и по выходным, занималась бальными танцами в местном клубе. Правда, ленивым летом моя активность несколько снижалась, но осенью у меня открывалось второе дыхание, и я готова была пускаться в пляс хоть каждый день. Казалось, осеннее солнце прибавляло энергии, а не отнимало ее, как летнее – и, когда впечатления от переезда немного улеглись в моей голове, я задумалась: что мне делать с танцами?
Наверное, запишусь в университетскую группу. Или поищу какие-нибудь курсы. Ах, да мало ли вариантов в большом городе! То ли дело наш городок с одним-единственным клубом и двумя преподавателями.
Но сначала нужно было освоиться на новом месте. А оно было неплохим: в выходные я отправилась на разведку, и выяснила, что рядом есть парк. Чудесный тихий уголок с головокружительным ароматом осени, обитающим в нем, морем листьев и разноцветными отголосками ушедшего лета.
Я влюбилась в то, что видела.
Все здесь прекрасно подходит и для уединенных прогулок, и для того, чтобы привести сюда друзей. Место красивее, чем даже роща за речкой в моем родном городке.
Парк в моем представлении стал главной достопримечательностью этого района. Были тут неподалеку кинотеатр, не слишком популярный в округе по причине преклонного возраста основного населения, но все же не пустовавший; пара-тройка кафе и ресторанов; торговый центр; школа и детский сад. Но все это такие мелочи, когда есть этот чудесный парк.
Гуляя по нему, я вспоминала красочные открытки с видами природы еще со времен моего детства: сфотографировать бы здесь каждую травинку, каждый листочек – и любоваться красками по вечерам. Но хорошо фотографировать я не умела. Я умела танцевать.
Так что пока я вела съемку глазами, а танцевала перед зеркалом.
И после занятий ходила в парк.
На пятый день после переезда я снова была там. День выдался невероятно красивым и ясным, небо так и сверкало лазурью, а солнечные зайчики прыгали на земле среди теней от веток при любом дуновении ветерка. Настроение было просто отличным, и для полного счастья мне не хватало только танцев и цветов. Я решила совместить одно с другим. Парк был пустым, я сначала шла по тропинке, а потом мой шаг перешел в плавные движения, как нас учили, и я представила, что не листья собираю, а поднимаю цветы, которые зрители бросили мне на сцену. Я так мечтала иногда, хотя пока еще за всю мою жизнь мне не бросили ни одного цветка из зала. Но втайне надеялась на грядущий триумф – и в тот день решила устроить его себе сама. Я выбирала самые красивые листья, и, не глядя, куда иду, случайно вышла на открытую полянку, всю усыпанную листочками разных сортов и цветов. Повезло! Я кружилась по поляне, как по сцене, подбирая брошенные поклонниками цветы, выступая на бис. Еще мне хотелось петь, но этого я делать не умела и голоса своего стеснялась, даже когда была одна: он у меня тихий и в разговоре звучит нормально, однако, стоило мне попытаться спеть даже самую простенькую песню, как он превращался в нечто жалкое – это мне так казалось, а со стороны, наверное, было еще смешнее.
Поэтому я просто танцевала и слегка щурилась, когда поворачивалась лицом к вечернему солнцу. Я была уверена, что, кроме меня, на поляне нет никого, и чувствовала себя восхитительно свободно.
И когда после моего очередного поворота боковое зрение уловило постороннюю фигуру, я вздрогнула и слегка сконфузилась. За мной наблюдают? И как давно?
Однако вскоре я спохватилась и сказала себе, что ничего плохого в этом нет. Я всего лишь танцевала, человек всего лишь смотрел. Так что из того?
А человеком оказалась девушка, на вид моя ровесница, с любопытством глядящая на меня внимательными голубыми глазами. Аккуратная стрижка-каре каштановых волос невольно заставила меня вспомнить о том, как давно я не была у парикмахера – глупости какие, тут же одернула я себя. Легкая черная курточка, синие джинсы, на плече висит рюкзачок на одной лямке. Тоже студентка, скорее всего.
– Извини, если напугала.
Не то чтобы напугала. Просто… неожиданно. Я, признаться, нечасто сталкиваюсь с неожиданным, а потому непривыкшая.
И еще я почему-то смутилась. Может быть, оттого, что меня застали так беззаботно танцующей в таком неподходящем месте; а может быть, потому, что голубые глаза были такими внимательными и дружелюбными. Они честно и открыто смотрели на меня – что в этом страшного? – и в то же время взгляд был слишком… напористым. Он хотел залезть ко мне в душу через глаза, подумала я ни с того ни с сего.
А девушка оказалась милой и любезной. Ей понравилось, как я танцую, и это было вдвойне приятно: незнакомый человек, которому, вообще-то, нет никакого дела до тебя, выражает восхищение твоим любимым занятием! Я невольно заулыбалась. Поскорее бы вновь начать заниматься танцами. Мне так этого не хватает.
Она все хвалила меня, но слова ее не были похожи на лесть – такие же честные, как глаза. Приятная девушка. Только смотрит как-то… почти не моргая. Я бы так долго не смогла.
А потом она подарила мне симпатичную веточку какого-то кустарника, еще совсем зеленую, чтобы в моем осеннем букете была капля лета. И после этого я почувствовала, как краснею. Обычно не чувствую. Хотя все равно часто краснею. Просто у меня кожа светлая.
Зовут ее Анжелой. По-моему, это имя ей очень идет. Как будто для нее и создано, для этих честных голубых глаз и открытой лучистой улыбки. Мне она понравилась. И я обрадовалась, когда узнала, что мы с ней соседи – было бы очень приятно с ней общаться.
Только она меня немного смущала – я и сама не могла понять тому причины. Все те же глаза, наверное. Слишком уж пристальные. Мне в такие никогда раньше глядеть не доводилось.
Глава 3.
Я не могла выпустить ее из поля зрения с самой первой встречи. В голове вертелись странные мысли, я сама себе удивлялась, но ни секунды не сомневалась в своих действиях, поступая, как всегда, уверенно. Хотя совершенно не подозревала, чем все могло закончиться.
«Что же такое творится, – размышляла я, – ведь я никогда ни к кому не подкатываю так очевидно и прямо. А тут – бред какой-то: красиво танцуешь, вот тебе веточка, а я Анжела, а мы соседи… Детский сад. Никакой тонкости… хоть бы придумала что-нибудь интересное, а то сразу так, в лоб…»
Но, как бы то ни было, факт оставался фактом. Я была необычно (даже для меня) прямолинейна. Очевидно, это и вгоняло девушку в краску.
И вот мы шли по парковой дорожке под сенью разноцветных деревьев, и она несла свой букет – а мне хотелось смотреть и смотреть на нее. Она была такой естественной, красивой и другой, что дух захватывало – добрая, честная и прямая. Мне так казалось – хотя, вроде бы, совсем ее не знала… Но в то же время будто и знала. Мне откуда-то была знакома та скорость, с которой билось сердце, когда я шла рядом с ней. Может, снилось когда-то?
У Алисы, помимо прочих ее достоинств, был завораживающий голос: негромкий, спокойный, но в то же время насыщенный интонациями. Чем-то напоминал голос ребенка, старающегося казаться серьезнее своего возраста – и это умиляло и вызывало невольную улыбку, о причине которой Алиса, конечно же, не догадывалась. Свою речь она строила так же естественно, какова была сама: простые фразы с понятным смыслом, никакой показухи, ложной загадочности, которая так раздражает меня в людях. Она была собой, она не старалась казаться кем-то помимо своего настоящего «я» – и оттого мне хотелось узнать ее истинное «я» досконально. Я сгорала от любопытства и нетерпения выведать о ней все сразу, понять ее всю до конца, увидеть ее душу… И казалась смешной самой себе. Что за ребячество! Где мое терпение? Да вообще, что со мной происходит?
Не могу полноправно назвать себя скептиком, но в любовь с первого взгляда я никогда не верила. Что же это тогда за любовь! Кот в мешке, а не любовь.
Но чем дольше я шла рядом с Алисой, несущей букет осенних листьев, увенчанных веточкой жимолости, тем слабее становились мои убеждения. Осенний бред, подумала я. Кто-то сходит с ума весной – а мой срок приходит, видимо, на полгода позже. В отстающих. Ну и ладно.
– Я эту часть города еще совсем не знаю, – говорила она, когда я была наполовину в беседе, наполовину в собственных бредовых мыслях, – но мне здесь уже нравится. Я очень люблю гулять, и, когда мы уезжали, я больше всего скучала по роще рядом с домом. Но вот, оказалось, мне скучать совсем не придется.
– Не придется, – подтвердила я, бессознательно улыбаясь все шире.
– Здесь больше всяких деревьев, потому и листья такие разные, всех цветов радуги, – она радостно взглянула на букет, – а цветы я люблю, и, хотя осенью они попадаются не на каждом шагу, их могут заменить вот такие штуки.
Здорово. Буду знать, что ей можно дарить вместо роз.
Ох, насколько же впереди паровоза бегут мои мысли… Но поделать с ними я уже ничего не могла.
– А воду ты любишь? – вдруг спросила я.
– Люблю, – кивнула Алиса. – У нас недалеко от дома речка была.
– Тогда идем, – я резко свернула с тропинки, которой мы шли, направо, на еще более узкую. Рука сама собой дернулась было, чтобы взять за руку Алису, однако я вовремя спохватилась: кулак сжался-разжался. Но та сама последовала за мной без лишних слов. Ей, наверное, было любопытно…
Тропинка, извивающаяся тонкой змейкой среди жухлой травы, привела нас прямиком к моему озерцу. У берегов его застыла темная сине-зеленая тина, но середина была чистой и отражала медленно плывущие по небу облака. То место, где я летом валялась в траве, было уже почти голым, лишь кое-где прикрытым опавшими с соседних деревьев листьями неопределенного цвета, и земля грустно чернела у берегов.
Я остановилась у кромки, совсем близко к остывшей воде, и посмотрела на Алису. Она меня не разочаровала: ее пухленькие губы сложились в легкую, такую милую улыбку.
– Очень красиво. Мне этот парк с каждой минутой все больше и больше нравится. А что это за водоем? – она приблизилась и встала рядом со мной, глядя, правда, не на меня, а на темную блестящую воду. Одинокий сухой листок нарушил покой тихой глади, бесшумно упав и погнав плавные круги к тинистым берегам.
«Обыкновенное озерцо, скорее, лужа», – чуть было не сказала я, но прикусила язык: какое же оно обыкновенное? Это озеро, на берегу которого я провела столько радостных и солнечных минут, которое, возможно, помнит мои мечты и которое временами кажется огромным, с море размером!
А потом, мне так хотелось рассказать ей красивую историю. Чтобы она слушала, чтобы ей было интересно, чтобы она запомнила и озеро, и нас вдвоем на его берегу…
– Это Озеро Мечты, – начала я свой импровизированный рассказ. – Когда-то, много-много лет назад, оно было большим, с четверть парка. Но по нему никогда не катались на лодках, и люди избегали в нем купаться, даже когда было очень жарко – оно ведь совсем не простое. Никто даже не знал, водится ли в нем рыба – потому что рыбаков с удочками на его берегах тоже нельзя было встретить, – я сделала паузу.
– Тут вода плохая или оно заколдованное? – в шутку ли, всерьез ли спросила Алиса.
– Ни то, ни другое. Оно было вроде как местной реликвией, почти священным. Люди верили в то, что если мечтать на его берегах, то все обязательно сбудется, и потому никто не тревожил его воды – ведь они, такие тихие, темные и загадочные, помогали людям в осуществлении их сокровенных желаний. Обычно сюда приходили поодиночке, ведь мечта – это такая личная штука; и трудно полностью отдаваться мечтам, когда кто-то отвлекает. Но по мере того, как слава озера росла, желающих прийти сюда было все больше и больше, и вскоре берега его во все времена суток были просто усеяны горе-мечтателями. Вот тогда-то у них и перестало получаться. Они не могли спокойно мечтать, озеро не могло воспринимать одновременно такой поток информации… одним словом, получалось не чудо, а непонятная каша. С тех пор озеро стало постепенно терять свой ореол таинственности, люди ходили сюда уже просто гулять, а потом оно начало уменьшаться – возможно, потому, что работы было гораздо меньше, – пока не стало совсем крохотным. Вот как сейчас. Зато в наше время мало кто знает о его чудодейственном свойстве. И потому конкуренция у тех, кто в курсе, совсем небольшая, – я довольно улыбнулась, веря во все то, что сейчас придумала, до единого слова.
Теплые глаза Алисы расширились.
– Как же это замечательно! То есть, все твои мечты сбываются?
Я подумала и кивнула.
– Сбываются. Только не всегда сразу. Часто приходится ждать…
– А долго ждать? – Похоже, Алиса действительно заинтересовалась! Хвала моей фантазии.
– Смотря какая мечта, – ответила я уклончиво, поскольку не запоминала сроков исполнения желаний, – а что ты хочешь загадать?
– Не знаю еще, – пожала плечами Алиса, – но в следующий раз, как буду в парке, обязательно приду сюда, чтобы отдаться мечтам, как положено.
Хотела бы я на это посмотреть. Ну да ладно. Я тоже времени терять не буду – завтра же приду мечтать. И все обязательно исполнится, теперь я в этом ни капельки не сомневалась.
У озера мы провели, наверное, час. В воде плавали облака и одинокие листочки, деревья шуршали от легкого ветерка, русые волосы Алисы постоянно лезли ей в лицо, и она привычным легким движением откидывала их – а я любовалась ее жестами и грациозностью ее руки, похожей на ручку какой-нибудь дамы с портрета начала девятнадцатого века. А в бальном платье она выглядела бы, как настоящая аристократка, подумалось мне. Русская дворянка с русыми волосами, стоящая на берегу Озера Мечты и глядящая вдаль мечтательными глазами… Алиса. Так русских дворянок вроде не называли. Но времена меняются, не так ли?
Я проводила ее домой – точнее, я представляла себе, что провожаю ее, она же наверняка считала, что мы просто возвращаемся вместе. Не знаю, что верно. Но мне вдруг очень захотелось всюду ходить вместе с нею – и у меня были шансы! Друзья в этом городе у нее уже есть, ее университетские товарищи, но я ведь совсем рядом живу, я могу видеть ее тогда, когда другие не могут! А еще в тот день я узнала, что мы живем на одном этаже – на восьмом. И, кстати, в одном дворе. У меня дом шесть дробь один, у нее – восемь. И душа моя пела, и хотелось танцевать, как танцевала она. Я знала, что с этого дня все будет по-другому. Все изменится. Жизнь станет лучше во много крат.
– Это мой подъезд, – сказала Алиса, остановившись у дома. – Когда мы окончательно наведем порядок в квартире, я приглашу тебя в гости.
Я чуть не подпрыгнула от радости.
– Спасибо. А ко мне ты можешь заходить, когда пожелаешь. Мы же в двух шагах друг от друга живем! Разве не замечательно?
– Конечно, – улыбнулась она, – я с удовольствием.
– Когда? – ловить на слове – так уж ловить!
Алиса моргнула.
– Давай завтра. Сегодня я помогаю родителям по дому, потом буду посвободнее. Зайду к тебе после парка?
Ах, да. Она же мечтать будет…
– Отлично. Я тоже завтра там гуляю. Увидимся?
– До скорого!
Бежевое пальто мелькнуло в темноте подъезда и исчезло. Каблучок сапожка стукнул о ступеньку – и все стихло. Она ушла, чтобы завтра вновь появиться в моей жизни – и теперь этого завтра я ждала, как никогда ничего ранее.
С минуту постояв у заветного подъезда, я медленным шагом двинулась домой по темнеющему двору, не глядя под ноги, устремив взгляд в фиолетовое небо и улыбаясь сердцем.
Глава 4.
На следующий день сразу после занятий я помчалась в парк.
Как же мне повезло: район, парк, озеро, Анжела. Она так увлекательно рассказывала вчера, и в глазах ее горел такой огонь, что я поверила в легенду – в конце концов, многие предания правдивы, так почему это должно быть ложным? А потом, озерцо, хоть и было маленьким, но так притягивало своей тишиной и одиночеством, что к его берегам хотелось прийти и поделиться своими мыслями. Никто не помешает. А озерцо выслушает и поможет. Да, все-таки замечательная легенда.
День выдался не таким солнечным, как вчерашний: небо посерело, плотные облака затянули солнце, и сам парк выглядел понурым, хотя ничуть не менее красивым. Опавшие листья, по которым я шла, стали темнее – то ли дольше полежали, то ли ни одного лучика за сегодня не поймали; шаги мои легонько шуршали, как ветер в верхушках деревьев. Я шла к легенде, и сердце с каждым шагом билось все быстрее.
Почему в моем городке никогда не существовало легенд? Ну ни про что! Даже самые старые деревья жили тихо, а потом пропадали без вести, не оставляя после себя никакой памяти. В домах не обитали никакие известные люди, и сами здания абсолютно ничем не выделялись. Все так ровно – и так неприметно… Хоть бы придумали что-нибудь для приличия. История у города, конечно же, была – но тоже совершенно обыкновенная, ни единого памятного момента. А если кому-то из уроженцев и посчастливилось прославиться, то далеко отсюда – и имя городка никогда не упоминалось в связи с именем человека.
Обо всем этом я подумала, только когда шагала к озеру. Вот ведь невероятно! Не успела приехать, а уже знакомлюсь с волшебной историей. А если волшебство получится и у меня – так чего же еще желать? Это благоприятный знак, решила я, хотя никогда не верила в приметы. Если все началось так необычно и увлекательно, то дальше будет больше. Все станет интересным!
И только проходя последние ряды деревьев перед легким спуском к озеру, я вспомнила: ничего не загадано из того, что можно было бы пожелать перед гладью волшебной воды. Забавно как. Вроде бы такая возможность (не знаю, верила ли я в Озеро Мечты на самом деле или просто говорила себе, что так хочется верить) – а я даже пожелать ничего путевого не смогу! Хотя это и в самом деле непростая задача: столько всего хочется, а что же из этого – настоящая мечта? Как определить?
Но потом я сказала себе, что озеро вроде не ограничивается одной мечтою. Если исполняется какое-то заветное желание, то у человека сразу же появляется другое, так ведь? И одна мечта сменяет другую, и это вовсе не означает, что каждая последующая становится менее заветной.
А даже если и так. Голова звенела от попыток придумать пожелание. Отказывалась соображать. Ну вот! Как только дело дошло до серьезного и важного момента, я потерялась, у меня улетучились все мысли и растерялись подходящие слова. Что же за человек я такой!
Однако ходу я не сбавляла, и вскоре за деревьями замелькало открытое пространство, светлее и яснее, чем все остальное в парке. Подход к озеру. Сейчас вот подойду поближе и соберусь с мыслями. Озеро поможет, оно ведь волшебное.
Но, лишь я миновала последнее дерево на пути к спуску, как тут же остановилась: неужели мое место уже заняли? Досадно, я ведь именно к озеру сегодня шла! И вообще, разве Анжела не говорила, что конкуренция в нынешние времена совсем никакая?
А, впрочем, что это я. Может, этот человек на берегу действительно знает, чего хочет, и ни на секунду не сомневается в своей мечте. А я… я даже вспомнить ее не могу.
Мне стало немного грустно, и я тихо-тихо начала красться вдоль ряда деревьев, периодически поглядывая на фигуру на берегу. Фигура стояла неподвижно, казалось, вода уже поглотила ее мысли и унесла их с собой, чтобы превратить в реальность. Так это и происходит, наверное. Человек стоит на берегу и думает обо всем самом лучшем в жизни, и озеру это нравится, оно читает мысли и забирает с собой, чтобы было чем заняться на досуге. А в награду осуществляет их. Нам ведь тоже часто хочется, чтобы события любимой книги стали явью.
А когда я уже почти обогнула полуокружность по кромке деревьев, обрамляющих озеро, я смогла разглядеть фигуру с нужного угла и поняла: это ни кто иной, как Анжела.
Вот, значит, единственный мой конкурент.
Я улыбнулась про себя и двинулась было к озеру, но на половине шага остановилась. А что это я туда пойду? Человек мечтает, а я нагло ворвусь в его единение с озером и, может быть, помешаю таинству свершиться. Да и просто невежливо будет. Бестактно. Мы, конечно, договаривались увидеться сегодня, однако час нашей встречи еще не пришел, да и не здесь она должна была состояться. Я же в гости иду, подумала я с неизвестно откуда взявшимся необъяснимым восторгом. Только переехать успела – а уже такое хорошее знакомство и приглашение. Ну разве не замечательно?
Я вздохнула и, тихо ступая, боясь издать слишком громкий звук, кощунственный в этой тиши, пошла дальше, туда, где заканчивалась кромка деревьев и начиналась довольно широкая тропа, ведущая к главной аллее. Потом помечтаю. Кому-то это сейчас может быть нужнее.
– Алиса! – звонкий голос чуть не оглушил меня своей неожиданностью – как выстрел в неподвижном воздухе. Я подпрыгнула на месте и, прямо в прыжке, обернулась на зов.
Анжела меня заметила – может, закончила свою мысленную беседу с озером, а может, я все-таки наступила на скрывавшуюся под павшими листьями сухую веточку, сама того не почувствовав. Она смотрела в мою сторону и приветливо махала рукой. Я помахала в ответ и быстро направилась к ней, не пытаясь скрыть радостную улыбку.
– Какой сюрприз, – с доброй усмешкой произнесла Анжела, когда я подошла к берегу. – Я твое место случайно не заняла?
– Наверное, неслучайно, – я вспомнила, с какими намерениями изначально сюда направлялась – а какие же серьезные намерения были у Анжелы…
Голубые глаза прищурились.
– Не совсем, признаюсь. Я уже говорила, как мне здесь нравится и что это за необычное место. Вот и не упускаю такой возможности, – она внимательно на меня смотрела, и, кажется, я начала привыкать к ее взгляду и уже не терялась так под его напором. – Но ты, наверное, тоже хотела помечтать… Я пойду пока погуляю?
– Нет! – по-моему, я произнесла это слишком громко. – Ты мне совсем не мешаешь.
Правда. И было бы очень невежливо вот так избавляться от человека, пусть и по его воле. К тому же… с Анжелой я чувствовала себя комфортнее и свободнее, чем наедине с волшебным озером, которое я пока еще совсем не знала.
Анжела все так же пристально смотрела на меня, и я почла своим долгом объяснить:
– Мы же не огромная толпа народу, которая мешает озеру собраться с мыслями. Нас всего лишь двое, а кругом тихо, так неужели это плохо?
– Это хорошо, – она ответила не сразу и каким-то странным голосом. Слишком тихим для нее, как будто она говорила с большой глубины.
– Вот видишь. Вместе помечтаем. – Я ободряюще улыбнулась, а взгляд Анжелы не изменился – прозрачный и в то же время непроницаемый.
– Я еще с мыслями не собралась, – призналась я, – и не совсем сообразила, о чем именно буду здесь усиленно думать.
– Не надо усиленно думать, – уже нормальным голосом ответила она, – ты просто смотри на воду, а мечта сама придет. Я ведь говорила, что озеро непростое. Оно само почувствует то, что ты пытаешься додумать. И все у тебя получится.
И я опять поверила, потому что все, о чем говорила Анжела, было красивым и сказочным, а ее интонация не могла обмануть. Значит, все правда. Значит, действительно сбудется, пусть я и сама не знаю, что.
Я отвернулась от собеседницы и уставилась в воду, на этот раз серебристо-серую с черным обрамлением. Тучи все сереют, но вода от этого невзрачнее не становится. Ведь она волшебная. В ней столько мыслей, столько желаний… и она говорит людям: «Мечтайте!»
Тучи двигались по небу, и я мысленно двигалась вместе с ними, уплывая вдаль по тихой воде, легко огибая сухие листочки и ослепляясь блистающей гладью. Я плыла так свободно, а за мною двигалась еще одна тень, и дарила воде сияние глаз – кусочек голубого неба – и фантазий.
И мне хотелось, чтобы жизнь была такой же свободной, плавной, сияющей и красивой.
Глава 5.
Я давно уже так не бегала, как в тот первый пасмурный день осени, когда тучи полностью скрыли солнце, оставив земным жителям лишь отблеск его былой летней славы, отражающийся от капелек облаков. Ветер тяжко вздыхал, даже деревья понурились, пригнув свои гордые головы ниже.
А во мне все пело.
То, что испытывала природа – грусть увядания, печаль наступающих холодов, тоску по исчезающему солнцу, – совсем не передавалось мне. После занятий я бежала вприпрыжку на остановку, усыпанную сухими, еще не убранными, листьями; еле выдержав бесконечные минуты в автобусе, я спрыгнула со ступеньки – и бегом пустилась в парк; в парке я совершила кросс по аллеям, тропинкам и шуршащему склону, туда, где слабым серебристым светом звало меня озеро, лишь вчера ставшее волшебным.
Сегодня вечером ко мне в гости обещала прийти моя чудесная новая знакомая. Проведя здесь время, я точно так же побегу домой, чтобы успеть привести в порядок квартиру. А потом – а вот и увидим, что потом.
На берегу я остановилась, еле затормозив, чтобы не вбежать в воду со всей дури. Дыхание шумело, сердце колотилось, ноги слегка гудели. Так, надо снова начинать бегать по утрам или хотя бы по вечерам, а то совсем разленилась, сказала себе я и тут же об этом позабыла.
Я присела на корточки над самой водой, и в нетронутой глади отразилось мое лицо со слегка зарумянившимися щеками. Темное зеркало. Чуть отойдешь – и вновь зачернеет. Серебро с чернью. Да ты благородное, Озеро Мечты.
– Я мечтаю… – почему-то я произнесла это вслух. Пусть негромко, пусть меня здесь никто и не слышит, но все равно – посторонний звук в абсолютной тиши показался мне более чем странным. И голос вроде бы не мой.
Ну а чей же еще – глупости какие. Ведь я действительно мечтаю.
Взгляд мой размазался по поверхности озера, расслабившись и расфокусировавшись, а мысли потекли несдерживаемым потоком:
«Я увидела тебя вчера. Я думаю, что познакомилась с тобой – хотя на самом деле совсем тебя не знаю. Ты красива и необыкновенно притягательна; ты искренняя и чистая; ты похожа на звенящий ручей или на солнечный зайчик. Только это мне известно. И теперь я мечтаю знать о тебе все. Знать тебя всю. Убедиться, что ты еще лучше, чем кажешься».
На долю секунды меня отвлекло шуршание верхних веток в ответ на налетевший ветерок, и этой доли мне хватило, чтобы подумать, какое это сумасшествие. То, что я стою на берегу и мысленно влюбляюсь в девушку, с которой вчера познакомилась. Я чокнутый романтик?
Но процесс нельзя было остановить; посторонние мысли оборвались, и озеро вновь засверкало перед глазами, еще ярче под серыми тучами с блеклым светом.
«Ты мечтательница. Я тоже. И мы вместе будем на этом озере. И дальше… потом… мы тоже будем вместе. Озеро Мечты, я так на тебя надеюсь. Я ведь одна такая у тебя, правда? Я никогда тебя не забуду. А ты… просто помоги мне с мечтой. Ведь она у меня такая красивая».
Может быть, у меня и было помутнение рассудка. Я мысленно разговаривала с озером и верила без оглядки в то, что оно меня прекрасно понимает – более того, оно, мой давний друг, не оставит просьбу без ответа. Ну и пусть помутнение. Разве у меня был повод сомневаться в собственных фантазиях?
Я на несколько секунд закрыла глаза, и в мыслях мы были уже вдвоем, тихо стоя на берегу загадочного Озера и мечтая так, что мечты наши сливались воедино в тихой темной воде с серебристым отливом, легкой рябью разбегаясь по всей его окружности. А еще я вспоминала твои глаза, осенней зеленью светившиеся поверх рыжего букета, и ноги в коричневых сапожках, так легко попадавшие в такт природе и порхавшие, как опадающие листья, которые ты собирала.
А когда я вновь посмотрела на воду, мне показалось, что она отразила тень – лишь на мгновение; или, может, мое боковое зрение среагировало… Как бы то ни было, я тут же подняла голову – и увидела предмет моих старательных мечтаний, пробирающийся вдоль узкой тропинки и почему-то не глядящий на озеро и на меня. О чем задумалась, легконогая? Может, ты ничего вокруг себя не видишь, собирая листья? Или в мыслях своих ты паришь над землею в танце на пару с ветром?
Однако я не постеснялась отвлечь ее от дум. Более того, это представлялось мне жизненно важным. Она сейчас подойдет сюда. Мы будем вместе на берегу…
– Алиса!
Какое чудесное имя, до сих пор поражаюсь. Оно даже тишину украшает.
Русые пряди взлетели, ресницы взметнулись вверх, мягкие губы приоткрылись… Я вдруг стала такой зрячей, что способна была увидеть каждую деталь. Или мечты мне помогали?
Она мгновение поколебалась, потом поспешила ко мне, и лицо ее было озарено прекрасной улыбкой, так меня завораживающей.
Я поприветствовала ее и убедила не уходить, хотя она из вежливости и собиралась было оставить меня наедине с озером. Алиса, Алиса… Ты ведь не знаешь, что озеро мне нужно только ради тебя. Что оно – Озеро Мечты – стало существовать только с твоим появлением. Без тебя не было бы и мечты.
Однако она недолго упиралась и – или мне только показалось? – глаза ее радостно блеснули, когда я попросила ее остаться.
Мне хотелось думать вместе с нею об одном и том же. Мне хотелось, чтобы наши грезы вместе плыли по воде и уходили на небеса, отражавшиеся в серебристом зеркале. Мне хотелось, чтобы наши души были вместе.
А она и не знала, чего желать на волшебном берегу, моя осенняя бабочка.
Алиса, я хочу подарить тебе мечту, сказала я ей одними глазами. Она меня не поняла – но свет ее глаз озарил меня в очередной раз, и я была уверена, что смогу это сделать. Алиса, ты узнаешь, как мечтать по-настоящему. Ты узнаешь, каково это, когда желания исполняются.
Я вновь перевела взгляд с тихой воды на ее профиль. Какая же она светлая, мягкая, лучистая. Среди всех ее эмоций вряд ли найдется хотя бы одна с отрицательным зарядом. И мне пришло в голову, что она может лечить мятущиеся души одним прикосновением, наполняя чувства и мысли спокойствием и теплом.
Вылечи мою душу, Алиса.
– О чем ты думаешь? – слова поневоле сорвались у меня с губ, и были они не громче шепота.
Алиса повернулась лицом ко мне; до этого мыслями она витала в облаках, теперь же глаза ее стали более сосредоточенными – хотя полной сосредоточенности от этого создания я никак не могла ожидать.
– Об озере, – она тоже говорила тихо, следуя моему примеру, будто мы обсуждали страшную тайну, – я решила, что с мечтой лучше не торопиться. Оно ведь не высохнет за день. А такие вещи слишком серьезны, чтобы загадывать наобум. Оно ведь подождет, верно?
Как же я с тобой согласна, Алиса. Мечтать с бухты-барахты нельзя – если нет окончательной уверенности. А у меня она была. У тебя тоже появится, я верю в тебя, Алиса. Я верю в нас.
– Конечно, подождет, – ее глаза засветились благодарностью, словно я помогла ей решить жизненно важный вопрос. – Озеро мудрое. Оно все понимает, недаром пропустило через свои воды мысли стольких людей. Но, Алиса… у меня есть к тебе просьба.
Я говорила и действовала спонтанно. Помутнение рассудка только начинается, с радостью подумала я.
– Поможешь мне с моей мечтой?
Темно-русые брови вскинулись в удивлении.
– А я могу?
– На этом берегу все возможно. Знаешь, если мы вместе обратимся к озеру, она просто не сможет не исполниться.
На ее лице отразилось понимание; она кивнула.
– Я буду загадывать вместе с тобой. А о чем ты мечтаешь?
Пока рано.
– О чем бы ни мечтала, ты просто замолви озеру словечко за меня, – я улыбнулась и взяла Алису за руку, сжав ее ладонь.
Тепло… спокойствие… Нет, как же я была не права! Вместо ожидаемого тепла по венам хлынула разогретая во много раз кровь, обжигающая кожу изнутри; вместо обретения спокойствия сердце заколотилось в бешеном ритме. Бархатистая кожа ручки, такой нежной, оказывала на меня поистине действие урагана, так что я удивилась своей устойчивости: сейчас бы упала!
Алиса с легким изумлением взглянула на меня, однако не пошевелилась и ладони своей из моей руки не вынула.
– Вот сейчас мы будем вместе обращаться к озеру, – объяснила я свои действия, хотя голос меня и не слушался.
– Хорошо, – кивнула она и сжала мою ладонь в ответ. На мгновение мне показалось, что вот сейчас я не выдержу и стисну ее в объятиях… Но здравый рассудок на сей раз возобладал над нахлынувшей бурей эмоций. Пока не время, твердила я про себя.
А рука Алисы была такой же теплой, как ее глаза, и я чувствовала, как бьется ее пульс, и звуки его эхом отдавались в моем теле.
Глава 6.
Какая она серьезная, вдруг подумалось мне, когда я случайно задела взглядом сосредоточенное лицо Анжелы, обращенное к озеру. Наверное, она ко всему в жизни подходит основательно и не бросает слова на ветер. И если она так трепетно относится к озеру и его свойствам, значит, в этом действительно что-то есть. Я сама заразилась ее настроением, и, когда мы стояли на берегу, даже ее шепот укреплял во мне впечатление торжественности момента.
Когда она обратилась ко мне с неожиданной просьбой, я сразу же согласилась: как я уже говорила, Анжела вызывала у меня положительные эмоции, и у меня не было ровным счетом никакого повода отказывать ей – да и затруднений это не причиняло никаких. Но когда она без предупреждения взяла меня за руку, по спине у меня пробежали мурашки – всего какую-то долю секунды, однако этой доли хватило, чтобы понять: я испугалась. Опять же, лишь на долю секунды.
Почему – трудно сказать. Может быть, потому что глаза ее в тот момент были такими серьезными. Может быть, потому что ладонь мою она сжала с удивительной уверенностью, будто мы выполняли давно сложившийся ритуал, в котором не было совершенно ничего странного. Может быть… да все может быть. В любом случае, я мысленно посмеялась над собой – нашла, мол, чего бояться, – и мы еще некоторое время стояли на берегу рука об руку, глядели на воду и молчали. И Анжела думала о своей мечте, а я – о мечте Анжелы, искренне желая, чтобы все у нее сбылось.
После парка мы отправились уже такой знакомой дорогой домой. И когда мы прибыли, Анжела остановилась и сказала:
– Ты все равно через час ко мне собиралась, если все в силе…
Я кивнула – конечно, в силе.
– Ну так зачем тратить время. Поесть можно и у меня, если ты за этим домой собиралась.
Я уже и не помнила, зачем. Не могла я припомнить и причины, по которой не могла бы пойти в гости прямо сейчас. Родителей я предупредила еще вчера – кто знает, насколько я задержусь.
Наверное, мне показалось – что и неудивительно после сегодняшней прогулки, – что в подъезде Анжела прикоснулась к моей ладони – но тут же отдернула руку. Я покачала головой – мания преследования у меня, что ли…
Квартира Анжелы оказалась похожей на нашу – только комнаты три, а не две. Но обстановка совпадала, оттенок обоев в зале и даже мебель почти как то, что мы покупали для отделки. Хозяйка включила свет в прихожей и помогла мне снять пальто. Пока я разувалась, она успела сбегать на кухню и поставить чайник.
– Что есть будешь? – поинтересовалась она.
– Что угодно, – я пожала плечами: в гастрономических вопросах я была неприхотлива.
– Тогда разогрею суп и сделаю бутерброды, – она открыла холодильник. – Признаться, не люблю кухонную возню. Ем то, что быстрее всего готовится – или что уже готово, – она улыбнулась, – родители на меня за это не обижаются.
– Мои тоже говорят: главное, учись. А остальное все потом. Вот я и учусь, – я прошла на кухню и уселась на ближайший стул.
– Отличница? – поинтересовалась Анжела, начав возню с едой.
– Почти. Пара четверок есть, но еще четыре курса впереди, все успеется.
– Ты производишь впечатление примерной студентки, – усмехнулась она, – хорошо учишься, да еще танцами занимаешься.
– Сейчас не занимаюсь, но надеюсь, это временно. А учеба… не так сложно для меня все то, что мы проходим. По крайней мере, пока. Мне нравится, интересно. Так чего бы не учиться?
– А на каком ты факультете? Странно, я тебя до сих пор не спросила.
– На филфаке.
– Гуманитарий, значит… Впрочем, по тебе другого и не скажешь. А я философ. Все мы что-то любим, – она подмигнула мне.
– Как же без этого, – согласилась я. – И как тебе философствование?
– Своеобразно. Науку эту я люблю – но бывают и дни, когда смертельно ненавижу. У нас особенность такая: каждый все толкует по-своему, а терпимых философов, к сожалению, не так много, как хотелось бы. А я считаю, что мое мнение тоже имеет право на существование. Вот и все, если вкратце.
Быстро пообедав и выпив чаю, мы отправились в комнату Анжелы – как раз эта деталь планировки отсутствовала в нашей квартире.
Совсем небольшая, обклеенная обоями с бирюзовым рисунком, с голубыми торшерами и светло-зелеными полками, комната обдавала вошедшего прохладным спокойствием. Раскладной диванчик, стол с ноутбуком, стул, много книг на полках, столе, полу, подоконнике. Ни на что лишнее (ибо книги – совсем не лишняя деталь для студента, где бы они ни лежали) взгляд не натыкался. Разве что на свечки на полках.
Увидев, на что направлен мой взгляд, Анжела пояснила:
– Мне нравится естественное освещение. Вечером я не включаю электрический свет, если только не читаю. Пламя свечи умиротворяет. Глядя на него, можно снять напряжение дня.
– Надо будет попробовать. А не слишком темно? Мне нравится, когда много света.
– Тогда зажги больше свечей, – улыбнулась Анжела. – Если ты допоздна останешься, то увидишь, как это красиво.
– Я тебя не отвлеку? Тебе же еще задания делать, наверное.
– Успею. Я все равно поздно ложусь, такая вот сова. А уже в девять будет темно.
– В девять так в девять.
Она опять говорила таким уверенным голосом, словно само собой разумелось, что я допоздна у нее задержусь и, конечно же, не упущу шанса полюбоваться ее комнатой, уставленной зажженными свечами. Ну разве могла я ее разочаровать? А свое домашнее задание я успею сделать. Я быстро.
– Спасибо! – ее глаза сверкнули так ярко, что мне это показалось неестественным.
За что? Это я должна была ее благодарить, как хозяйку…
– Ты говорила, что любишь воду, – она чересчур поспешно вскочила с кровати, случайно сбросив на пол подушку и не потрудившись ее поднять. Бросившись к столику, Анжела включила компьютер и начала рыться в папках.
– Посмотри, какая красота, – она плюхнулась обратно на диван с ноутбуком на коленях и придвинулась ко мне. На ярких, качественных фотографиях среди изумрудно-зеленой травы гор текли хрустально-чистые реки цвета анжелиных глаз. Горы, поросшие лесом, возвышались в прохладном синем небе, реки разбивали облака на обломки; были и неподвижные зеркальные озера, огромные, во весь котлован среди гор, чистые и холодные на вид, и в них горы словно брали свое продолжение, становясь бесконечными. Картинка сменяла картинку, и каждая была еще прекраснее предыдущей. Казалось, нет предела совершенству природы, когда она захочет создать что-нибудь поистине красивое.
– Ух ты, – сорвалось у меня с губ, – чудеса какие! Это ты фотографировала?
Улыбка Анжелы на этот раз была немного грустной.
– Если бы я… Нет, это просто картинки, что-то вроде открыток. Из разных уголков Европы. Тут Швейцария, Австрия, Хорватия… да много всякого. Я тоже очень люблю воду. А еще горы. Я никогда не была в этих странах… но иногда мне хочется жить в маленьком домике в горах на берегу реки или озера, и чтобы весной было много цветов, а зимой много снега, и все чистое и ароматное, а кругом спокойствие… Вот там бы я пофилософствовала с превеликим удовольствием, – добавила она с усмешкой.
– Тебе нравится быть совсем одной? – это меня удивляло и не удивляло одновременно. Анжела – такая приятная в общении девушка, но когда смотришь в ее глаза, кажется, будто больше всего она там, где ее мысли. Местоположение собеседника на это не влияет.
Но это все мои странные ощущения.
– Нравится… но не совсем, – она бросила на меня быстрый взгляд, и снова уткнулась в монитор, – лучше с кем-то… который не кто попало.
Пролистав еще несколько картинок, она добавила:
– Ты только представь, как прекрасно было бы делиться этой красотой. А в полном одиночестве это сделать невозможно.
Я не знала, что такое одиночество. Но и не знала, каково это – по-настоящему делиться красотой. Не задумывалась раньше.
– Ты действительно хочешь поехать туда, или это просто мысли? – спросила я первое, что смогла озвучить.
– Хочу. Я не знаю, когда и как. Но я должна это увидеть! И если я, увидев это однажды, не захочу больше уезжать – значит, так тому и быть.
– А здесь тебе не нравится?
– Нравится. Но по-другому, понимаешь? То, что на картинках – такое далекое, словно всю жизнь идти надо, прекрасное и недосягаемое. А то, что здесь – реальное, а реальность всегда притягивает меньше, чем фантазии. Да и не во многих местах я побывала за всю свою жизнь. Так, пара-тройка городов… Они красивые, но обыкновенные. А это… не совсем то.
– Понимаю, – кивнула я, видя, что Анжела, при всей своей уверенности, не может подобрать слова. – У меня тоже такое бывает – витаю в облаках, позабыв о настоящем. Но только ты видишь четкие картинки, а я нет. У меня даже в мыслях все туманно и расплывчато. Бывает так: мне представляется что-то очень хорошее, а я не знаю, что это, но догадываюсь – это чудо, не похожее ни на что видимое мною раньше. Я не могу это поймать даже в мечтах. Хочется просто закрыть глаза и погрузиться в это хорошее, пока не увижу его на самом деле.
Анжела опять улыбнулась, мягко-мягко, уголками губ, и глаза ее засветились теплом, которого раньше я в них не замечала.
– Ты замечательный человек, Алиса, – вдруг сказала она. – Такой замечательный, что мне удивительно порою, каким чудом ты оказалась в парке именно в тот час, что и я. И то, что живешь совсем рядом. И то, что вот так со мною разговариваешь на второй день знакомства. Да все, что связанно с тобой, просто фантастика. Не знаю, как и сказать по-другому.
Я не сразу нашлась, что ответить, опять смутившись – хотя и думала, что ее взгляд и слова только поначалу приводили меня в замешательство. Ошибалась, значит. Она немного странная, подумалось мне, но как же это здорово, что я сейчас общаюсь именно с ней. И еще я подумала, что мне, пожалуй, нравятся люди со странностями.
Хотя что в ней такого необычного, я определить не могла.
Глава 7.
Осенняя бабочка впорхнула ко мне в дом и беспечно уселась рядом, ничего не опасаясь – а я смотрела на нее и не знала, что мне делать.
Она была красива. Я это уже отмечала, однако не могу не повториться. Русые волосы каскадом по плечам, мягкие переливы в свете заходящего солнца через окно; светлая кожа, нежная и безупречная – пара веснушек на носу вовсе не недостаток; грациозные шея и плечи, изящные руки и высокая грудь под зеленой водолазкой теплого оттенка – все линии ее тела такие плавные, словно мастерски выполненная скульптура – только живая и оттого еще более прекрасная.
Я сразу же полюбила запах ее духов, смесь пряности и свежести, легкий аромат, чувствовавшийся, когда дул ветерок с озера… и когда я сидела так близко к ней. Мне хотелось склонить голову и, коснувшись носом ее шеи, вдохнуть полной грудью, так, чтобы голова закружилась.
Хотя она у меня и без того кружилась.
Когда Алиса говорила, я с трудом отрывала взгляд от ее губ – мне казалось, они мягче спелого персика и нежнее лепестка розы. Я положительно сходила с ума. Почему положительно – да потому что мне это так нравилось… я не хотела, чтобы безумие заканчивалось. Лучше бы оно воплотилось в жизнь.
С одной стороны, мне было с ней очень легко – и молчать, и беседовать. То, что она говорила, было музыкой для моих ушей и моей души; казалось, она способна меня понять, как никто иной – вот только бы открыться, чтобы она все увидела, всю меня, какая я есть и какой могу быть.
С другой стороны, что значит – открыться? Возможно, испугать ее? Или вызвать непонимание? Все возможно, абсолютно все, пока я не чувствую человека полностью. И еще…мне было с ней не так уж легко, я покривила душой. Ведь я не знала, куда деть глаза и руки. Слишком пристальный взгляд напрягает – а я знала: если буду много на нее смотреть, она подумает, что я ее ем глазами. И съела бы. А руки… рукам хотелось вновь к ней прикоснуться, почувствовать обжигающее тепло ладони и биение пульса, разгоняющего и мое сердце до невероятной скорости.
И когда я показывала ей фотографии чистой природы гор, я хотела спросить: поедешь туда со мной? Но, конечно, не сделала этого – ведь я пока еще никуда не ехала.
Но с кем я хотела бы поделиться красотой, так это с ней. А пока она дарила мне свою красоту, совершенно об этом не подозревая. А я, как тихий вор, жадно и бесшумно прятала ее дар в сердце, чтобы никто не увидел и не украл в свою очередь.
Почему ты такая? Отчего ты кажешься мне волшебной?
Алиса согласилась остаться у меня дотемна, чему я была несказанно рада – чуть на кровати не подпрыгнула. Я замирала в предвкушении, фантазируя, как это будет романтично – мгла за окном, свечи, прыгающие тени на стенах и Алиса в свете пламени… Во мне вдруг всколыхнулась такая страсть к избитой романтике, что чуть не слюнки потекли – жаль, не было миллиона алых роз… или хотя бы букета из осенних листьев, чтобы рассыпать их по комнате… и чтобы Алиса танцевала.
Боже, какой мечтательницей я стала. Счастье делает человека глупым. А я… рядом с ней я была счастлива.
Светлое время суток очень быстро и незаметно подошло к концу. К тому часу вернулись родители, я им быстро представила Алису, и мы вновь ретировались ко мне в комнату. Нас не потревожат.
Комната встретила нас лиловыми сумерками. Я заперла дверь за собой и подошла к окну. Алиса присоединилась ко мне.
Во дворе было тихо. Детей уже загнали домой; вечер выдался прохладным, поэтому молодежь, еще не акклиматизировавшись к наступившему осеннему похолоданию, тусовалась дома друг у друга. Только две или три скамейки были заняты то ли молодыми парами, то ли стариками. Дома и деревья стали еще выше во тьме, воздух молчал – наверное, перед визитом ветра, – небо стало фиолетовым, и в нем зажглись первые звезды.
– Я не буду задергивать шторы. Пусть огонь свечи отражается в оконном стекле – так даже красивее.
Я достала с полки три свечки, расставила по разным углам комнаты и зажгла.
Вначале резко наступившая темнота обожгла глаза, но как только блеснуло первое пламя, голубоватые стены успокоили зрение. Огоньки дрожали поначалу, потом успокоились, стали гореть ровно и уверенно. Тени, во много раз больше оригинала, оживляли стены, и узоры на обоях начали двигаться, словно в причудливом танце. Картина за окном исчезла: мгла на улице была теперь непроницаемо-черной, а из стекла нам подмигивало живое пламя, маленькое, но такое горячее.
– Ну как? – тихо спросила я, поглядев на Алису.
Она посмотрела на меня таким взглядом, что мне и ответа не потребовалось. Я только подумала, что когда в ее глазах пляшут огоньки, они становятся еще удивительнее и притягательнее. Лицо становится диковатым, совсем на нее не похожим – но все-таки это она, и я верила и не верила себе. Алиса перевоплощалась, и в моем воображении она становилась сказочным, фантастическим созданием – в нее словно вселился дух ночи и огня, и сейчас он владел ею, отражаясь в глазах и в уголках губ, ставших темнее.
Но голос ее остался прежним. Только говорила она тише:
– Наверное, я тоже куплю свечки и буду зажигать их поздно вечером.
Значит, ей понравилось.
А к чему я еще стремилась?
– Посмотри, как мы отражаемся в окне, – я подошла поближе: прыгающее отражение также сделало шаг навстречу. Мое лицо смотрело на меня из окна, не с улицы, а откуда-то из промежуточного слоя без времени и пространства, бледное, с тенями, чиркавшими по щекам, с глазами, горящими огнем и потерявшими свой настоящий цвет.
За плечом появилось лицо Алисы.
Как задумчивый призрак, нечеткий и все же прекрасный.
«Ты очаровательна», – мысленно шепнула я ей. Но она не услышала.
А в оконном стекле наши лица были совсем близко, и мне хотелось гладить ее волосы, провести рукою по щеке и почувствовать нежность ее кожи, а еще прижаться губами к ее открытому лбу, так сдержанно выразив свои странные чувства к уже совсем не незнакомке, так внезапно и ярко появившейся в моей жизни.
А глаза ее плавили стекло, и оно текло нескончаемой извилистой струйкой вместе с дрожащим пламенем; и я несколько секунд думала, оборачиваться мне или нет – если обернусь, волшебство может прекратиться, как в сказке; если не обернусь… Да не смогу я не обернуться. Ведь за моей спиной – она.
И когда наши взгляды встретились не в отражении, а прямо, глаза в глаза, она почему-то была очень близко – ближе, чем я ожидала, глядя в окно. А огонек из ее глаз никуда не исчез – просто не ослеплял, как моментом ранее. Лицо ее стало вдруг еще красивее, а волосы золотыми; рот был немного приоткрыт, словно она чему-то удивлялась или готовилась задать вопрос, который вот-вот слетит с ее губ, таких мягких, мигом приковавших мой взор. Я хочу ее поцеловать.
Мысль оказалась болезненной, потому что именно сейчас, впервые за все недолгое время нашего знакомства и моего витания в облаках, мозг мой пронзил внезапный вопрос: я-то хочу, это уже ясно, как божий день; но захочет ли она?
Правда. А вдруг нет?
Почему-то до этого момента мне и в голову такой вариант не приходил. Слишком глубоко я утонула в мечтах и фантазиях, слишком далеко унес меня ветер воображения на розовых облаках. Неужели теперь придется возвращаться обратно?
Действительно. Если трезво рассудить (чего я попросту не могла сделать, учитывая обстановку), кто я для нее? Соседка, с которой она знакома пару дней. Может, кандидат в подруги.
Вот и все.
На все эти рассуждения ушло не больше полутора секунд, злые мысли вихрем пролетели в голове, оставив после себя чувство сродни панике.
Почему так должно происходить? Ведь я… я ради тебя на все готова.
Это тоже было первой подобной мыслью за два последних сумасшедших дня. Все так серьезно? – спросила я себя. И тут же ответила – да.
А значит, это не может закончиться вот так! Это несправедливо, это подло со стороны жизни! Зачем ей ставить мне палки в колеса, ведь все может получиться так хорошо…
И получится, решила я.
На какую-то долю секунды мой мозг отключился – а когда включился вновь, я стояла вплотную к Алисе и смотрела на нее в упор. Мне так хотелось увидеть желаемый ответ в ее глазах… Руки дрогнули, когда я сдержала порыв обнять ее.
Но увидела я только растущее удивление, переходящее в недоумение. И – буквально на мгновение – вспышку страха.
Просто не время, подумала я.
Сейчас – успокоиться. А потом все у нас будет хорошо. Я знаю.
– Можно? – я сделала вид, что хочу пройти к полкам, объясняя этим так внезапно сократившееся между нами расстояние.
– Ой, извини, – она поспешно отошла в сторонку, моргнула, и глаза ее вновь стали прежними – теплыми и спокойными. Превращение свершилось. Тайна скрылась в тени. Резкая боль в груди затихла.
– Да не стой ты, присаживайся, – сказала я бодрым голосом. – Хочешь мои фотографии посмотреть? «Городской альбом». Заодно про разные места города расскажу, думаю, тебе это пригодится.
– Конечно, – с готовностью ответила Алиса, присаживаясь на кровать, – мне твои фото уже нравятся.
Глава 8.
Вечер странно начался, странно и продолжился.
С Анжелой, как оказалось, можно было просто и по-домашнему общаться, как с самыми обычными приятелями. Ощущение, что она не такая, как все, начисто исчезло, как только я переступила порог ее квартиры, увидела, как она хлопочет по дому, что обстановка ее комнаты чем-то напоминает мою – повсюду книги да тетради, как почти у всякого студента. Конечно же, компьютер. Красивые картинки.
И снова – мечты… Где тут могла проходить граница между всеми и Анжелой? Была ли эта граница вообще? И насколько сильно отличалась от границ, которые попросту отделяют одного человека от другого?
Такие странные мысли приходили мне в голову, когда мы вели обычную беседу в обычной комнате. Голубые глаза были живыми и приветливыми, лицо – спокойным и улыбающимся, голос – дружелюбным и веселым. И только когда она начала показывать мне фотографии горных пейзажей, взгляд ее вновь наполнился той отрешенной мечтательностью, которая владела Анжелой на берегу озера, а в голосе ее мне почудились нотки тоски. Хотелось ли мне когда-нибудь убежать от знакомого и привычного в неизвестность, манящую иллюзорной красотой? А кому бы не хотелось – хоть раз, хоть на минутку. Родное окружение дорого сердцу – пронести эту любовь можно через года, и расстояние ей не помешает; однако все время оставаться в одних и тех же местах – вот что больше всего вредит любви: застывшая обыденность.
В другое время такие размышления не занимали мою голову.
Ох уж эта Анжела. Всех ли она заражает своим настроением так же, как и меня? Интересно, более талантливые люди могут читать ее мысли? У нее открытое лицо и выразительные глаза. А что еще может отзеркаливать изнанку человеческого разума? Жаль, я сама пока еще не научилась телепатии. Даже самую малость.
А она была настоящим романтиком в душе. Вообще-то, я и себя таковой считала – однако Анжела вполне могла дать мне фору. Я почувствовала себя несколько приземленной, когда она с мечтательной улыбкой говорила о свечах в темное время суток – я, признаться, и не задумывалась никогда о подобной альтернативе электрическому освещению. И не представляла, насколько загадочным может быть свет простой свечи.
И вот, как только сумерки за окном начали проникать в комнату, я в этом убедилась.
Свечи давали более теплый свет, чем электричество. Стены оживали. Тени танцевали страстное танго, не обращая внимания на присутствующих. То, что за окном, начисто исчезло, стекло стало границей мира, а комната – необитаемым островом в море тьмы и пустоты. За дверью можно было услышать голоса и звуки – но мы не прислушивались; их словно не существовало. Так – сон, иллюзия. Все настоящее только в комнате со свечами, тенями и кривым зеркалом окна, в котором Анжела казалась нарисованной огненными красками, размытыми чернотой заоконья.
Она отвернулась от меня и подошла ближе к окну, но глаза ее не отпускали меня, продолжая отражаться в стекле и бросать на меня свои отблески. Гипнотизировать. Задавать непонятные вопросы – или пытаться получить на них ответ без моих слов. Пугать.
И я, притянутая неизвестным мне дотоле магнитом и делая шаг за шагом, приближалась к Анжеле, чувствуя, что я должна к ней подойти, но не понимая, зачем – и мне было боязно: глаза в стекле, полуогни, полутьма, отблески на волосах, отражение бледного однотонного лица, атмосфера вокруг – да, это все атмосфера, я к ней не привыкла, она меня сбивала с толку; она словно физически ощущалась в воздухе, и становилось труднее дышать, а мысли сбивались с пути, рассеиваясь в дрожании теней на стене. Ох, да кто же знал, что три свечки могут сотворить такое! Или я за день устала? Или много новых впечатлений получила? Или же просто размечталась?
Но если она сейчас повернется, часть ее останется там, в стекле? И будет смотреть на нас? Как же все странно, совсем рассудок улетучился. Все-таки я сегодня не выспалась, это точно. Лягу спать, как только приду домой. Только вот когда я приду? Вроде совсем немного времени прошло – а кажется, что вечность, что комната застыла в одном мгновении и никуда из него не денется, что все останется так, как сейчас…
Нет, не останется. Взгляд Анжелы исчез из окна и устремился на меня – как-то сразу, без подготовки, так нельзя… Глаза у нее были уже не голубые, а светло-огненные, как самый центр пламени, раскаленный почти добела. Мне захотелось зажмуриться, чтобы рассеять наваждение – но ведь это было бы так глупо, нашла я в себе силы укорить себя. Ну что такого страшного в глазах? То, как она смотрит? Действительно, не привыкну, почему? Пусть смотрит, что тут такого… Вроде бы и ничего. Но нет, нельзя так сказать, нельзя…
Мысли были слишком сумбурными даже для меня. Почти непреодолимое желание попятиться, вжаться в стенку, просочиться по ту сторону комнаты-мира охватило меня, побуждая втянуть голову в плечи, как черепаха. Взрослый человек, называется! Но ведь это всего лишь инстинкт самосохранения где-то на иррационально-подсознательном уровне: какую-то долю секунды я была уверена, что на меня сейчас нападут и…эти пугающие глаза! И как она может быть такой?! Вот сейчас, вот еще один миг, и она…
Проходит мимо.
– Можно?
Ох… я моргнула, сбрасывая с глаз пелену. Что со мной такое твориться? Напридумывала себе бог весть что, встала на проходе, как столб, человеку шаг сделать мешаю. Много ворон сосчитала, укоризненно подумала я про себя. Даже неловко стало.
Однако Анжела, спасибо ей, развеяла мое смущение, предложив посмотреть на город в фотографиях, на что я с радостью согласилась. Я была приятно удивлена тем, что моя новая подруга увлекается фотографией – любитель, конечно, но до чего же успешный! Снимки, на мой взгляд, были очень и очень достойными. У меня, например, каждая показанная ею фотография вызывала желание оказаться в изображенном месте – настолько четко и притягательно была передана атмосфера.
– Я могу показать тебе город не только на фотографиях, – сказала Анжела в ответ на мои похвалы ее умению. – Выбирай время, и поедем с тобой гулять. Центр ты весь знаешь?
– Не скажу, что весь, но много чего. Мы с друзьями там частенько бываем.
– Что ж, в центре есть и неприметные дворики, в которых заключается своя прелесть… Однако свет клином не сошелся на этом центре – есть полно других замечательных мест, которые ты только что увидела и которые я еще не успела запечатлеть. Если у тебя есть особые предпочтения, пойдем куда скажешь.
– Я подумаю, – кивнула я. И как только можно было испытывать все то, что происходило со мной несколько минут назад? Такой милый человек, эта Анжела. – Спасибо тебе большое. Буду рада, если ты устроишь мне экскурсию.
– Не благодари, ты же знаешь, я люблю гулять, – она улыбнулась самой обыкновенной, доброй и приятной улыбкой, – да и мне самой полезно освежить знания о городе. Тут есть много чего интересного – вот и расскажу по пути.
Да хоть завтра, подумала я, а вслух ничего не сказала – только улыбнулась в ответ. Я и впрямь была ей очень благодарна. Город получил несколько очков в свою пользу из-за ее гостеприимства.
А монитор освещал наши лица голубоватым искусственным светом, смягчая то резкое впечатление от пляски теней на стенах и от горящих свеч. Электроника – это привычно. Свечи – странно. Но как же красиво… И если дома тот эффект испуга, который я почему-то испытала здесь, не будет повторяться – я обязательно буду наслаждаться этим неровным светом хоть каждый вечер. В который раз за короткий промежуток нашего знакомства я почувствовала, как приятно мне общаться с Анжелой, как легко и свободно с ней может быть… если не испытывать эти странные ощущения, непонятно по какой причине вгоняющие меня в ступор время от времени. В такие моменты мне казалось, что ее взгляд меня парализует, ее близость наполняет страхом, а сама она бесконечно сильнее меня – и как она может использовать свою душевную силу, я не способна была предположить.
Наверное, я слишком впечатлительная. А еще фантазерка. Поэтому мысли мои совсем нелогичные – так, нелепые сказки. Не стоит обращать на них внимание, особенно когда речь идет о хорошем человеке, не причинившем мне никакого зла.
– Ты завтра после занятий что делаешь? – Анжела прервала паузу.
– Ничего, – я взглянула на нее и улыбнулась, догадываясь, к чему она клонит.
– Пойдем к набережной? Там здорово, тебе понравится. И пока не холодно, так что прогулка доставит удовольствие, – ее глаза засветились радостным светом – разве можно было ей отказать? К тому же, набережные мне нравились, город тоже, да и сама Анжела. Пойду, конечно.
– Во сколько заканчиваешь?
– В четыре.
– Я встречу тебя возле универа, идет? Сразу и отправимся.
– А ты успеешь к четырем?
– Ага. Я завтра рано освобожусь.
– Замечательно! А ты знаешь, где мой универ?
– Конечно. Я в городе почти все знаю, – довольная улыбка не сходила с лица Анжелы, – признаться, я сама давненько не устраивала себе таких вот прогулок…
– Каких?
– Без определенной цели. Понимаешь, обычно по городу бегаешь по тем или иным делам, иногда нужно сделать все сразу, успеть и туда, и сюда – вот и бежишь, не особо обращая внимание на то, что вокруг. А ведь вокруг столько всего… Ну а я, если подумать, только в парк и хожу в последнее время – просто так, без цели.
– Я тоже такие вылазки устраивала в основном до того, как поступила. Наверное, стали очень занятыми, времени осталось меньше…
– Обычная отговорка, – махнула рукой Анжела, – времени все столько же – двадцать четыре часа в сутках. Вопрос – как мы его тратим и как хотим потратить. Куда мы его уведем – туда оно и пойдет; а меньше его не станет.
И то верно.
После ее слов я решила обращаться с временем так, как того хочу, а не так, как пытаются диктовать обстоятельства. Вот с завтрашнего дня и начну.
Глава 9.
Набраться терпения и ждать – такую установку я дала себе в тот вечер. Не поддаваться эмоциям, которые так и грозили захлестнуть с головой и разрушить здравый смысл; не торопить события и – не дай бог! – не пугать ее. Я не желала ей ничего дурного – я лишь желала ее. Я знала – она пока ни о чем не подозревает и не заподозрит, пока я этого не захочу. А я не захочу… Пока она не будет готова. Пока мои мысли, слова, поступки, взгляд не станут для нее привычными, родными и необходимыми каждый день. Так будет, так обязательно произойдет; а когда – вот это уже зависело от меня. Что я могла сделать, чтобы она не исчезла под моим напором – но и чтобы не мучиться молча, запирая в себе сокровенные чувства, и не позволить им сожрать меня, разорвать на куски и оставить после себя лишь боль. Нет, не это мне нужно. Мне нужна Алиса. И я ее получу, мою беспечную осеннюю бабочку, порхающую так легко и солнечно, не страдающую под грузом тяжких мыслей. Она такой и останется. И ее беззаботный полет будет посвящен мне – я же хочу только добра для тебя, Алиса. Только счастья. Ты узнаешь, ты увидишь, ты поймешь это без слов. Я буду делать для тебя все, что в моих силах.
И это представлялось мне совсем не сложным – дарить ей частичку счастья каждый день, вызывать улыбку на ее милом лице. Труднее было другое: не выдать себя с головой своей прямолинейностью. Утаивание того, что на уме, давалось мне ох как тяжело. В детстве меня часто бранили за то, что я высказывала любое свое мнение – пусть и негативное – в лицо кому угодно, хоть взрослому человеку. Если мне кто-то не нравился – он первый об этом узнавал. Если же нравился, я и в этом случае незамедлительно демонстрировала свое отношение. Это касалось и сердечных дел.
Помню, как в детском садике мне приглянулся один мальчик. Звали его Сережей, и был он любимчиком и девочек, и воспитательниц – милый, вежливый и активный. Никогда не капризничал, играл со всеми, занимался всем, чем только можно было заняться в детском саду – с ним было настолько нескучно, что поклонницы порою доедали его манную кашу, когда воспитательница не смотрела. Да, и на такие жертвы шли девчонки ради его улыбки! И я не стала исключением.
Однако Сережка уделял особое внимание другой. Моей соперницей стала Маша, причем после того, как ей купили новое, потрясающе красивое платье в цветочек, предмет зависти воспитанниц детского сада. Когда она явилась наутро в этом почти праздничном наряде да с ободком, украшенном пластиковыми цветочками, Сережа был сражен, и они весь день проиграли вместе.
Сначала я, обидевшись, готова была сломать ненавистный ободок и вылить на красивое платье компот – но вовремя одумалась: Сережа защитил бы ее, а я только бы проиграла в его глазах. И я решила действовать, быть может, не столь оперативно – зато эффективно.
Сережа, как и всякий мальчик, любил машинки и каждый раз таскал в детский сад новую, охотно давая поиграть сверстникам, однако зорко следя за сохранностью своего железного коня. Машинки были красивыми – но обычными; я же вспомнила, что моему соседу по двору, Мишке, недавно купили чудо техники: импортную радиоуправляемую машину, красную спортивку, зависть всех соседских мальчишек. Разве Сережа мог бы устоять перед подобным подарком?
А я ведь тоже владела сокровищем. На день рождения родители подарили мне куколку необыкновенной красоты. У нее был целый комплект кружевных платьиц, ажурная кроватка и длинные блестящие волосы. А еще она умела моргать и говорить «мама» и «папа». Я лелеяла свое детище и во двор выносила редко, чтобы не испачкать ненароком тонкую одежду; но когда выносила, вокруг нас собиралась целая стайка восхищенных девчонок. Поиграть просили все, особенно Ира, старшая сестра Мишки, - но я не давала, опасаясь за это хрупкое воздушное создание.
Жалко, вздохнула я, придя домой после садика и вынув куколку из кроватки. Мила глядела на меня невинными голубыми глазами, ничего не подозревая. Тогда я, набравшись мужества, вспомнила глаза Сережи, и, еще раз вздохнув, решительно подхватила Милу вместе с кроваткой и отправилась во двор.
Ирка уже играла на скамеечке, разложив свое кукольное хозяйство, но, увидев мое сокровище, она напрочь забыла о собственных подопечных.
– Ой, Анжел, давай поиграем! – глаза ее блестели, хищно глядя на Милу.
– Давай, – согласилась я, присаживаясь рядом с ней, ставя кроватку на скамейку и стараясь не смотреть на свою любимую игрушку.
В первый раз за все время моего владения Милой я позволила Ирке взять ее в руки. Восторгу девчонки не было предела; казалось, «мама» и «папа» были музыкой для ее ушей, а ворох кружевной одежки приводил ее в неописуемый экстаз.
– Как я хочу такую же, – жалобно прохныкала она, прекрасно зная, что родители не раскошелятся на такую дорогую безделку, и тискала Милу, словно не желая возвращать.
– А я хочу машинку, как у Мишки, – слова мои прозвучали неожиданно для иркиных ушей, и она в недоумении уставилась на меня.
– Мне такую не купят, – продолжала я, – но ты ведь можешь достать ее для меня?
– Ты что! – воскликнула Ира, – Она же мишина любимая.
– Я могу поменяться с тобой. Отдам тебе Милу, а ты мне принесешь машинку.
За моими словами последовала минута молчания: Ирка впала в ступор. По всей вероятности, две опции полностью вывели ее из равновесия – лишить братца любимой красной спортивки и тем вызвать море слез и нахлобучку от родителей, или самой лишиться единственного шанса получить неземное сокровище…
Однако через минуту выбор был сделан.
– Ладно, принесу, – кивнула Ира, – а ты не обманешь? Взаправду мне ее отдашь?
– Конечно. Если не отдам, тогда и машинку можешь забрать домой.
Ирка немного подумала.
– Тогда иди в свой подъезд, жди меня там. Я скоро приду. Только никому не говори, ладно?
– Ладно. И ты тоже никому не говори.
Начало заговору было положено. Не прошло и десяти минут, как в мой подъезд, где я сидела на ступеньке и прощалась с Милой, вбежала запыхавшаяся Ира с сумкой, облепленной яркими матерчатыми цветочками, через плечо. Обычно она таскала в ней кукольные принадлежности; сегодня же сумка послужила укрытием для заветной радиоуправляемой машинки вместе с пультом.
– Вот, держи, – Ира присела на ступеньку рядом со мной и вынула игрушку, глядя, однако, не на нее, а на почти свою куколку.
– Мишка не заметил?
– Он спит, даже не видел, как я зашла домой, – Ирка довольно улыбнулась, – ты меня не выдавай, я пока никому не буду Милу показывать. Только сама с ней играть буду. Только дома.
– Хорошо, – кивнула я, передавая ей кроватку с куколкой и испытывая непередаваемую грусть, – а можно, я буду к тебе иногда приходить, тоже с ней поиграть?
– Можно, – великодушно разрешила Ирка – теперь она могла позволить себе быть доброй.
Зато когда я пришла домой, я вновь подумала о Сережке – и грусть моя улетучилась. Я заранее подготовила свою детсадовскую сумочку, выкинув из нее мишку и пупса и упаковав машину и пульт. Ему должно понравится.
А сама я… Я должна быть еще красивее Машки! Тогда я обязательно ему понравлюсь, и он будет дружить со мной!
Я заставила маму погладить свое праздничное платье, белое, кружевное, с клубничным рисунком. Когда она пыталась узнать, что за праздник в саду, я сказала про день рождения подружки. Я проснулась рано утром, буквально вытащила из постели толком не проснувшуюся маму, и мы отправились во двор собирать цветы. У нас росли только одуванчики и какие-то голубо-сиреневые, маленькие, но венок из них получался симпатичным – пусть у меня и не было ободка с пластиковыми цветочками, зато будут настоящие цветы! Мы с мамой сплели мне венок, я украсила сумку теми же цветами, и вот, наконец, совесть моя была чиста – теперь можно было идти в сад.
В саду я сразу же, как только мама оставила меня одну, подошла к Сереже и мило его поприветствовала – он даже сказал, что у меня красивые клубнички на платье и венок; моей радости не было предела. Потом я с торжественным видом достала из сумки машинку и вручила ее своему любимцу – каким же взглядом он на нее смотрел! Открыв рот и округлив глаза. Тестируя спортивку дрожащими руками. Глядя то на нее, то на меня в восхищении. И я была рада его радости, и настроение у меня было самым-самым лучшим: Сереже понравилось!
Это, как выяснилось, было не единственным поводом для счастья: Машка была забыта, мы с Сережей чувствовали себя королями песочницы, в игровой комнате мальчишки с завистью смотрели на него, потому что он был хозяином такой машины, а девчонки с завистью смотрели на меня, потому что у меня был Сережа.
А Машке теперь только и оставалось, что доедать сережину манку.
С того эпизода прошло много времени, но мои корневые качества не изменились. Если мне нравится человек, я сделаю все возможное, чтобы понравится ему в свою очередь и чтобы сделать его счастливым. Скрывать свои чувства я никогда не умела и не хотела – зачем? Пусть знает, так проще для обоих. Тогда ему известно мое отношение к нему, и предоставляется шанс подумать – а я вижу его реакцию и не терзаюсь сомнениями, а действую в зависимости от ситуации.
Сейчас, правда, я стала старше и сдержаннее. Немного хладнокровнее – совсем чуть-чуть. Однако этого мне хватило, чтобы не броситься перед Алисой на колени с признаниями в любви, раз увидев испуг и непонимание в ее глазах. Нет. Я сделаю это, когда непонимание исчезнет.
А пока я готова была пожертвовать семинаром по философии ради того, чтобы вовремя успеть за ней в университет. Встречать ее после занятий… а потом провожать домой – как же это замечательно! И пусть у меня пока нет ничего другого, пусть… Я и малым счастлива. Ожидая большего.
Глава 10.
Весь день в университете я провела, как на иголках, и вовсе не из-за того, что занятия были менее интересными, чем обычно. Конечно же, нет. Преподаватели были великолепны, как всегда. Темы – близкие мне. Область знаний – как раз та, в которой я чувствовала себя уверенно.
Только я все никак не могла сосредоточиться. Наша семинаристка даже удивилась моей невнимательности.
А я, признаться, никогда так не чувствовала себя перед прогулкой. Предвкушение заполняло меня, я еле досиживала до конца каждой пары, все время глядя то на часы, то в окно. Набережная – это, конечно, здорово; но почему так волнующе?
Наверное, интуиция, решила я, наконец, от безысходности. Просто в этот день на этой прогулке случится что-нибудь любопытное. Вот сердце и колотится.
Не то, чтобы я обладала особым даром предчувствия и предвидения. Но надо же было хоть как-то объяснить свое состояние самой себе!
И когда закончилась последняя пара, я сгребла тетради в сумку и вприпрыжку пустилась по лестнице, чуть не налетая на встречных. Пробившись в гардероб, я лихорадочно начала искать номерок – ах, вот он, в тетради… Накинув пальто, не застегивая, я выбежала на крыльцо и принялась шарить взглядом в толпе студентов.
Анжелу я увидела не сразу: она мирно сидела на скамейке возле здания и что-то читала, а люди загораживали ее от меня… Я соскочила со ступенек и, одернув себя, чинным шагом подошла к ней.
– Привет!
Анжела оторвалась от книги и встретилась со мной улыбающимися голубыми глазами.
– Привет. Как отучилась?
– Все хорошо. А что ты читаешь?
– Журнал по фотографии. Я хочу сегодня попрактиковаться на набережной, –она потянулась к сумке и достала фотоаппарат с внушительным объективом. – Будешь моей моделью?
– С удовольствием. А что я должна буду делать?
– Гулять, – улыбнулась Анжела, поднимаясь со скамейки.
Набережную нельзя было назвать пустой, но люди словно гуляли сами по себе, не обращая ни на кого внимания и не бросаясь в глаза. Поэтому не было ощущения, будто кто-то мешает. Мы были предоставлены сами себе.
Река протекала через город, точнее, его западную часть – центр она не задевала, но проходила в непосредственной близости от него, всего каких-нибудь три квартала. Широтой своего разлива она не поражала – просто небольшая спокойная река с водой цвета земли и неба. Мне уже доводилось бывать здесь в расположенных поблизости магазинах и один раз в кафе, но специально ради прогулки – никогда. А набережные ведь в первую очередь для этого и предназначены, подумала я, вспомнив речку в своем родном городке, где я гуляла во все времена года.
Мы с Анжелой брели не спеша вдоль каменного парапета, дыша речным воздухом, становившимся все холоднее по мере наступления вечера.
– Набережная была построена еще в начале прошлого века, – сообщила Анжела, – и, надо сказать, неплохо сохранилась. Ее, по-моему, даже ни разу не реставрировали. Речка не бурная, из берегов не выходит, дополнительные укрепления строить нет надобности, так что пока и существующая конструкция вполне справляется.
– А эта река обычная, или тоже имеет удивительные свойства… ну, как то озеро в парке? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила я.
– Может, и имеет, – пожала плечами Анжела, – только я о них ничего не слышала. Поэтому не буду врать. А вот то здание на противоположном берегу имеет, это я тебе с уверенностью могу сказать. Видишь мост, вон там, впереди? По нему перейдем на ту сторону, и я все тебе расскажу.
Она остановилась и взялась за фотоаппарат, который теперь висел у нее на груди и казался слишком уж огромным на фоне ее хрупкой фигуры.
– Встань-ка чуть правее… еще немного, я хочу, чтобы был виден мост. Отлично, а теперь улыбнись, тебя снимают!
Я послушно улыбнулась, пытаясь не щуриться от вспышки.
– Превосходно, а теперь посмотри влево, мне нужен твой профиль.
– А теперь сними шарфик, держи его в вытянутой руке, чтобы он развевался вместе с твоими волосами.
– А теперь смотри на воду.
– Встань ближе к мосту, вот так, у его основания…
Она фотографировала меня каждую минуту, направляя мои шаги. Вот так незаметно, под щелканье аппарата и свет вспышки мы добрались до моста, который выглядел новее, чем парапет набережной.
– Высоко, – заметила я, взобравшись наверх по ступенькам и подойдя к перилам. Вода сверху казалась прозрачнее, чем она была на самом деле, а волны заметнее.
– Да, обзор хороший. И не только обзор. Этот мост популярен среди самоубийц.
– Правда? – в голосе моем, вопреки моей воле, проскользнуло недоверие. Как же так? Самоубийство – это так мрачно, так страшно; а здесь, на мосту, так светло и красиво. Да и люди ходят…
– Ага. За этот год пара случаев точно была. Почему бы и нет, в конце концов? Если это делать ночью, никто и не увидит; не утонешь, так замерзнешь, если зимой прыгать будешь. Да и красиво тут, есть на что взглянуть в последний момент жизни, – спокойно рассуждала Анжела.
– А… Наверное, – я не решилась поддерживать тему. – Здорово сверху на воду смотреть. Так спокойно на душе становится.
– Это если не бояться высоты. У меня одногруппница боится, так с ней даже по открытым лестницам ходить одно мучение. Ты, я вижу, ничего не боишься, – она улыбнулась.
– Ну, чего-то я, наверное, все-таки боюсь… Но что не высоты, это точно.
– А чего же? – Анжела вопросительно вскинула брови.
– Так сразу и не скажу…
– Значит, ничего не боишься. Если бы боялась, то всегда бы помнила о своем страхе.
Моя собеседница остановилась на середине моста.
– Облокотись на перила и посмотри в воду, – уже привычно скомандовала она, нацеливаясь на меня объективом.
Чем дальше высовываешься, тем больше теряешь связь с твердой поверхностью, и вода становится ближе, а сердце бьется чаще. Но все-таки совсем не страшно. Просто волнующе.
Щелк, услышала я.
– Повернись лицом ко мне, – услышала я следующую команду, – руки свободно положи на перила и прислонись к ним спиной. Слегка улыбнись. Вот, молодец!
– Знаешь, из тебя может получиться хорошая модель, – сказала мне Анжела, когда мы спускались с моста на другом берегу, – ты улавливаешь то настроение, которое я хочу передать. Обычно приходится объяснять.
– Спасибо. Может быть, у нас настроение совпадает, – предположила я.
Ответом мне послужил ее слегка изменившийся взгляд – знакомо изменившийся. Вновь в нем появилась эта пристальность, проницательная и пытливая, и вновь я почувствовала, что не смогу выдержать этого взгляда. Чтобы предотвратить дисгармонию, я отвернулась и посмотрела на то здание, что Анжела показывала мне с противоположного берега.
– Мы к нему направляемся, да?
– Точно, – она словно сама спохватилась и зашагала вперед, перестав сверлить меня глазами. – Говорят, тут жил купец, который спонсировал строительство набережной. Ему хотелось, чтобы берега, на которых он жил, не размывались и не превращались в глину во время дождя.
Тем временем мы неторопливо приближались к желтому двухэтажному дому из кирпича с потрескавшейся облицовкой и темными решетчатыми окнами. Здание, вероятно, казалось даже мрачнее, чем оно было на самом деле, из-за постепенно сгущавшихся темно-серых облаков, медленно затягивающих небо и скрывающих остатки дневных лучей. Еще светло, но уже пасмурно. Река отражала тучи и сливалась с небом.
– А сейчас тут что?
– Ничего. Его уже давно сносить собираются – здесь будут какой-то новый комплекс строить, – да все никак не дойдет до дела. Вот он и стоит, ничейный и заброшенный. Как был. Только совсем обветшал.
– Что же случилось с этим купцом? – мне не терпелось услышать еще одну легенду от Анжелы. Она – мастер…
– Был он очень богатым. Несколько заводов имел. И единственную дочь. Но, как иногда случается, деньги совсем затмили ему рассудок: он целыми днями только и делал, что подсчитывал свое состояние, опасаясь банкротства; экономил каждую копейку, жил впроголодь и дочь свою голодом морил. Хотя в подвале у него, как гласит легенда, хранились несметные сокровища.
Дочери его исполнилось тем временем восемнадцать, и жизнь такая ей, понятное дело, с каждым днем надоедала все больше. Никаких нарядов, развлечений, украшений… А тут еще молодой доктор начал выказывать симпатию к ней. Капля за каплей – чаша ее терпения переполнилась, и решила она бежать со своим милым. Доктор был небогат; сама она денег от отца не получала – так пришлось ей собраться с духом и пойти на преступление: поздно ночью, когда отец уже спал, пробралась она в подвал, где стояли сундуки с деньгами и драгоценностями. И только было взяла она самую малость – на дорогу да на еду, – как услышала скрип подвальной двери. У купца была истинная интуиция на деньги, он их чувствовал, и если что-то было не в порядке, он просто не мог нормально спать. И вот, он застукал дочь на месте преступления. А дальше… История умалчивает, узнал он ее или же в темноте принял за обыкновенного вора; если узнал, то тем ужаснее его поступок. В любом случае, безумная, слепая ярость охватила его, когда вторглись в святая его святых; он набросился на вора и задушил его. Когда рассудок просветлел, он увидел, что перед ним его собственная дочь, и сообразил, что лучше бы ему избавиться от улик. Ночь была темной, и никто не увидел, как купец выволок из дома большой мешок, никто не услышал, как булькнула вода, когда он сбросил тело в воду.
А на следующий день купец проснулся окончательно рехнувшимся. Соседи, напуганные буйным помешанным, вызвали жандармов, а те, в свою очередь, санитаров. Так купец попал в сумасшедший дом, где и окончил свои дни.
Тело девушки выловили на следующий день после того, как ее отца увезли в психушку. Разговор с доктором… косвенные улики… слава скряги, следовавшая за купцом по пятам… Все это дало повод подозревать отца в убийстве дочери. Но что возьмешь с выжившего из ума старика… Дочь похоронили, имущество перешло дальним родственникам. Доктор же никуда не уехал, а тихо спился где-то здесь, на берегах этой речки.
С тех пор, говорят, в темные осенние ночи, похожие на ночь ее смерти, дочь купца появляется на набережной и бродит возле дома отца, ища оставшиеся богатства, а потом направляется к дому доктора, чтобы назначить время побега. Так и ходит неприкаянная. А еще говорят, что если она благословит кого – будет счастлив человек; до сих пор она благословляла только молодых влюбленных. Ну а если проклянет – жди беды. Проклинает, как несложно догадаться, богатых злодеев. Вот такая история столетней давности, – Анжела умолкла и посмотрела на меня.
Я продолжала всматриваться в черные окна, пытаясь представить, за каким из них с тоской глядела на равнодушную реку несчастная дочка купца и под каким она теперь грустит по ночам, пытаясь пробраться в отчий дом.
– А ты ее видела когда-нибудь? – меня не покидало ощущение, что Анжела причастна ко всему необычному в этом городе. Хотя до сих пор я и слышала от нее только одну чудесную историю, но сам человек такой… Удивительные происшествия просто не могли ее миновать. Иные прошли бы мимо, даже не взглянув; она же не просто обращала внимание – она верила. Вживалась.
– Нет, – взгляд ее был теперь устремлен на реку, а на устах появилась едва заметная усмешка, – но, возможно, в ближайшее время увижу.
Глава 11.
В отличие от Озера Мечты, история жадного купца была придумана не мною; даже в некоторых путеводителях по городу составители упоминали легенду о призраке девушки. Но, несмотря на неоригинальность, предание оказалось очень даже к месту – ах, какое удовольствие доставляло мне просто наблюдение за ее реакцией, за тем, как она внимательно слушает, считая это не пустой болтовней, а правдивым сказанием; с каким интересом она рассматривает места действия: молчаливый дом да скрытную речку; какой открытый и искренний у нее взгляд – такой, что хочется продолжать удивлять ее, вызывая любопытство и восторг, чтобы она смотрела на меня, не отрывая глаз… Я так хотела быть в центре ее внимания! Так хотела, чтобы больше никто не мог, не пытался даже конкурировать со мной… Хотела. И обязательно должна была этого добиться. Любыми способами.
А еще… Слова, которые мы пытаемся донести до других, имеют определенное свойство: они, как известно, звучат на сто процентов убедительно лишь тогда, когда произносящий их сам целиком и полностью верит сказанному. Стоит же на секунду усомниться – это точно отразится на лице, и недоверие вселится в душу вашего собеседника.
У меня такая проблема редко возникала: если я о чем и говорила, то в словах своих была уверена, как в засвидетельствованном факте. Это придавало мне силы. В такие моменты я ни капельки не сомневалась в том, что у меня все получится, что все именно так, как я сказала, и другого варианта даже теоретически быть не может.
Потом, когда, после моей речи, у меня было время все трезво обдумать в ретроспективе, я не видела в этом ничего странного. Уверенность оставалась, крепко врастая в меня на подсознательном уровне, и ее уже ничем невозможно было вытравить.
А как не поверить истории, если она служит мне на руку!
И я верила, когда рассказывала грустную историю несчастной девушки. Верила, когда вспоминала народные толки о призраке на берегу реки. Верила в сказание о проклятии и благословении.
Верила, что я получу это благословение. Ведь я влюблена. И этот призрак – что бы она сейчас не думала, каких бы людей ни искала, – просто не может обойти нас стороной. Мы будем счастливы, и нашему счастью будет способствовать все на свете. Каждая деталь. Алиса, даже если ты об этом не знаешь, ты все равно окажешься в стране чудес. Я создам ее для тебя.
– Какой город интересный, – задумчиво произнесла Алиса, заведя за ухо растрепанные ветром русые волосы, – не прошло и двух дней, а я уже знаю две легенды. И это ведь не все, правда?
Мне показалось, что она поглядела на меня с надеждой – ну разве я могла разочаровать ее?
– Конечно, правда. Все только начинается, – я подмигнула ей и, действуя автоматически, чуть было не взяла ее за руку, чтобы повести за собой вдоль берега – как тогда, в парке, – но вновь сумела вовремя спохватиться, просто пройдя вперед неспешным шагом. Она сама последовала за мной.
– Здесь раньше летали чайки, – я все ускоряла шаг, и Алиса еле поспевала за мной, – в последнее время их совсем не видно. Наверное, надоел им наш город. Решили поискать место, свободное от людей. Тут слишком шумно…
– Нет, – Алиса замотала головой, – людей ведь почти не видно!
– Это скорее исключение, чем правило. А потом, кто их, чаек, знает! Капризные существа.
Ветер усилился, и волняшки затрепыхали, пытаясь с ним бороться и разливаясь быстрой ртутью от середины реки до берегов, скованных бетоном. Небо совсем заволокло, и теперь остатки солнца проглядывали сквозь одну-единственную брешь в облаках, маленькую и неуверенную; лучи – как неудавшиеся разведчики.
– А еще на этом берегу – вот прямо здесь, на этом парапете, – сидел почти век назад поэт N. Именно здесь, под такой же вой ветра, едва не вырывавшего из рук листы бумаги, он написал свою первую поэму. Там и про чаек есть, если помнишь.
Алиса кивнула – конечно, кому помнить, как не ей. Филолог.
Я резко затормозила у поэтического парапета, и Алиса чуть не врезалась в меня – вовремя остановилась, близко, почти вплотную, так что буквально на миг я ощутила на коже, помимо свежего речного ветра, ее горячее дыхание.
«Это кажется. Я опять с ума схожу».
Действительно, сходила. И как можно было по-другому, как, если ее волосы трепетали на ветру, танец шелковых лент, а глаза ее – опять с легким испугом, вызванным на этот раз неожиданностью, – вновь были устремлены на меня, и как же это было прекрасно! Ресницы длинные и наивные, рот слегка приоткрыт в удивлении, легкое пальто вот сейчас сорвет, и хотелось обнять ее, и держать пальто, и греть дрожащее тело, и чтобы ее волосы щекотали шею… Многого хочется? Всего и сразу?
Не думая более ни секунды, я вскочила на парапет и выпрямилась в полный рост.
– Посмотри на реку, Алиса, – на возвышении ветер казался сильнее, и я почти кричала, – она стала еще красивее! Ты только взгляни!
Алиса и так стояла впритык к бетонному ограждению, переводя взгляд то на реку, то на меня.
Я протянула ей руку:
– Забирайся. Следующий этап фотосессии можно считать открытым!
– Тут и свалиться недолго, – ее голос в свисте ветра и гуле реки прозвучал почти жалобно.
– Держи руку!
– Что-то мне боязно, – она смотрела на мою руку, не решаясь к ней прикоснуться.
– Ну же, давай! – Я склонилась к ней, опять лицом к лицу. – Пожалуйста.
На последнее мое слово она все же отреагировала. Прохладная ладонь в моей руке, сапожок на бетоне, одно усилие – и она наверху, рядом со мной.
Я не обняла ее только потому, что ветер несколько отрезвлял.
– Пройдем чуть-чуть вперед, видишь тот дом на противоположном берегу? Я хочу, чтобы он в кадр попал. И то высокое дерево тоже.
Я сделала было шаг – но дальше не продвинулась, потому что Алиса стояла на месте, как вкопанная, а я не могла же тянуть ее на буксире.
– Что такое?
Зеленые глаза, волосы, как флаги. Речная русалочка, боящаяся воды.
– Упасть боишься?
– Нет. Просто… не знаю. Непривычно.
Голос тихий, я едва расслышала. Как спутник летящего мимо ветра.
– Держи меня крепко за руку, Алиса. Я не дам тебе упасть.
Конечно, не дам. А если бы нужно было, я бы за тобой и с моста в реку прыгнула.
И она пошла. Вцепилась в меня крепко – но не настолько крепко, чтобы сделать меня абсолютно счастливой – и медленно, шаг за шагом, двинулась за мною по неширокому парапету. Ниже – река. Выше – небо. А мы между небом и водой. Земли будто и не видно.
– Стой, – привычно скомандовала я. С неохотой отпустив мягкую ладонь, я приготовила фотоаппарат.
– Лицо твое хочу близко сфотографировать. Ты как морячка из сказок.
Она все еще опасалась делать лишние движения, однако изображала все то, что мне хотелось.
– Отойди на шаг дальше. Ну же… вот так. Хорошо, просто отлично. Не моргай.
Щелк.
– А теперь улыбнись.
Щелк.
– Ты красиво улыбаешься, – по-моему, она не услышала. Я сказала это тихо, а ветер дул громко.
– Все еще страшно? Дай руку.
И снова это чудесное ощущение, пульс, словно ее сердце билось в моих ладонях. И пьянящий запах реки наполнял легкие, ветер мешал дышать, облака серебрили реку, и неожиданные блики волн слепили неподготовленный глаз. Она была так близко, что рассудок уплывал по течению, я не могла ее поцеловать, но зато любовалась ее губами, не обнимала ее, но сжимала руку, нежную и уже согревшуюся, мягкую и доверчивую… Как же здесь здорово, на реке. Еще светло, призраки пока, наверное, не решатся появиться, но ночью – обязательно. Мы придем сюда ночью, когда-нибудь, скоро, и увидим все, что хотим. И услышим, обе. А пока мне было так хорошо – что мне еще надо, когда она со мной? Ах, да ничего.
– Смотри, темнеет, – произнесла Алиса, негромко, но я услышала. – Сначала были облака, а теперь тучи.
И действительно, тучи, словно взявшиеся из ниоткуда или выросшие из облаков, стремительно сгущались на небе, прямо над рекой; ветер, который до этого бесцельно летал в поднебесье, теперь сгонял их в плотную кучу. Похоже было, что сейчас вода прольется над водой.
– Дождь будет, да? У меня зонта нет, – в голосе ее не звучало и тени сожаления.
– Ага, у меня тоже. Может, пойдем к остановке? – предложила я, искренне не желая, чтобы она заболела, но в то же время отчаянно жалея о предстоящем расставании. Да что я. Нам же еще вместе домой ехать. Я опять ее провожаю!
– Ну… наверное…
Вот тут мне не показалось: неохота. И она даже не пыталась ее скрыть.
– Идем, Алиса, а то еще вымокнешь под дождем, лекции свои любимые придется пропускать по болезни, – полушутливо сказала я и спрыгнула с парапета.
– Ну, пойдем, – вздохнула она и неуверенно посмотрела вниз.
– Тут же совсем невысоко. Помочь? – я протянула ей руку, Алиса оперлась на нее и спрыгнула на землю.
– Видишь, как все просто…
Фразу мою прервал раскат грома – словно тучи наверху столкнулись на слишком большой скорости. На лицо упала первая капелька, больше похожая на водяную пылинку.
Над рекой собиралась гроза.
Глава 12.
Гулять с Анжелой я могла бесконечно.
Просто идти и идти, слушать ее рассказы, смотреть по сторонам, вдыхать воздух пока еще не такого знакомого, но уже близкого по духу города. Она фотографировала меня, и мне хотелось выглядеть согласно ее задумке – хотя и понятия не имела, что у нее в голове. Вот почему она странная, промелькнула мысль, – потому что творческий человек, а они все такие. Ну или почти все. Вот, например, преподаватель наш по литературе: его многие считают чудаком, да он и впрямь чудак – живет будто в своем мире, и говорит с аудиторией, словно сам с собой. Но мы его все равно любили, пусть он и для себя рассказывал, но такие интересные вещи, что нам хотелось подслушивать. И статьи он писал такие, что прочитывала я их мгновенно, а впечатление оставалось надолго. Талант у него был, рука легкая, мысль быстрая и увлекающая за собой. И когда он появлялся на лекции, такой старомодный, немного неуклюжий, подслеповатый и смешной, мы хихикали – но стоило ему начать говорить, как все умолкали и слушали, и в аудитории звучал лишь его голос – если только он не хотел задать нам вопрос, что случалось довольно редко. И, как мне известно, за него шла борьба, как за научного руководителя.
Но это так, пример чудаковатости творчества. А когда Анжела сделала меня моделью, я поняла, что сгораю от нетерпения увидеть эти снимки. Что же получится? Сможет ли Анжела сделать из меня что-то потрясающее? Сможет, сама отвечала я на свой вопрос и чувствовала себя героиней немого фильма.
А когда она предложила мне забраться на парапет, я вдруг поняла, что мне боязно – не знала, боюсь ли я высоты, потому что на высоте никогда и не была. Низкий родной городок, невысокие холмики и дома. А парапет еще и над речкой – что если оступлюсь и упаду? Вряд ли холодная вода дружелюбна в это время года.
Но Анжела протянула мне руку с такой уверенностью, а на лице ее появилась такая знакомая улыбка, что я решилась – и колебалась-то недолго. Один шаг вверх – и я вместе с ней глядела на реку, мы держались за руки и вместе любовались неуловимым серебром воды и жемчугом небес. Снова вспышки камеры, снова ветер развевал волосы, и они лезли в глаза, снова Анжела говорила мне про то, что вокруг – и было так хорошо на душе, свободно и легко, как ветру.
Дождь пошел, словно назло. Наверное, облака решили, что мы слишком долго гуляем.
Когда Анжела вновь протянула мне руку, чтобы помочь спуститься, мне на секунду показалось, что я сейчас споткнусь и упаду прямо на нее – а она так смело смотрела, не отходя ни на шаг, и ничего не боялась. И ничего не случилось – только небо начало ронять слезы, а потом разрыдалось, хотя все было совсем не грустно. Наоборот.
Не отпуская моей руки, она бегом пустилась вдоль набережной, а мне ничего не оставалось, как только поспевать за ней. Тучи мы не обогнали: примерно на полпути к мосту нас настигли крупные капли – и начался ливень, сильный, яростный, за минуту превративший реку в бурлящую пену, а воздух – в жидкую стену. Ступеньки моста стали скользкими, но мы умудрились не упасть, хотя бежали так, как я даже в школе на физкультуре не бегала. Мост гудел от топота наших ног, сверху все казалось таким размазанным – сплошной серый цвет и вода, даже очертания зданий расплылись. Гремел гром, так близко, совсем над головой, будто угрожал нам: бегите, мол, быстрее, а не то догоню – утоплю!
До остановки мы добежали минут за пять-семь, и к тому времени сердце готово было выпрыгнуть через рот. Да, нужно начинать бегать в парке! А то совсем уже разучилась.
Хорошо, что автобуса долго ждать не пришлось. Мы заскочили вовнутрь, и пассажиры отошли подальше от нас, мокрых до нитки и запыхавшихся. Некоторые глядели на нас с жалостью, некоторые – с удивлением, а некоторые вообще с боязнью. Впрочем, мы к ним близко и не подходили.
К тому времени, как мы доехали до нашей остановки, ливень уже почти прекратился – так, морось. Земля покрылась лужами и грязью, опавшие листья слиплись, небо все еще было жидким. И мы уже никуда не торопились – все равно ни одной сухой вещи на нас не осталось.
– Хочешь, ко мне зайдем, высушишься? – предложила Анжела, когда мы зашли во двор.
– Спасибо, только поздно уже. Мне пора. Да и переодеться надо, знаешь ли, – улыбнулась я, оглядывая себя.
– А, да… точно…
Впервые за все время нашего знакомства (хотя какое там время? Три дня?) у меня появилось ощущение, что Анжела смутилась. Боже мой. Да разве такое способно произойти даже теоретически?
– Хотя я могла бы халат дать махровый, – пробормотала она себе под нос, не глядя на меня. – Ну ладно, давай тогда. Не заболей, прими ванну, чаю выпей. Увидимся?
– Конечно. А, – спохватилась я, – запиши мой домашний телефон. Созвонимся и договоримся.
Потом она дошла со мной до моего подъезда.
– Спасибо тебе огромное. С тобой всегда так интересно. Надеюсь, ты мне весь город покажешь, – сказала я, когда мы прощались. – А пока поторопись домой, а то сама заболеешь.
Она кивнула.
– Созвонимся. Пока.
Я не заболела, даже одного раза не чихнула. На следующий день, как ни в чем не бывало, пошла в университет, отслушала положенное количество лекций, ответила на заданное количество вопросов – все как всегда, но ощущение кнопок на стуле никуда не исчезло. Началось со вчерашнего дня и никак не хочет уходить. Что изменилось? Я стала взбудораженной, мое обычное спокойствие постепенно улетучивалось; я все время ждала новых впечатлений, жаждала открытий каждую секунду, и возможность эта теперь заключалась для меня не только в знаниях, полученных на университетской скамье. Сам город – сколько тайн он, оказывается, скрывает в себе! Прекрасных вещей, мимо которых мы каждый день равнодушно проходим мимо, даже взглядом их не удостоив. А своя история есть у всего – у вечно бегущей вдаль реки, у кружащего вместе с ветром сухого листка, у тихого дерева в парке, у любого дома, на который ни брось взгляд… Стоит только проявить интерес, и они раскроют тебе множество секретов, витающих в воздухе и остающихся непроизнесенными.
Об этом я думала весь день. Да еще о человеке, который помог мне начать этим заниматься: смотреть и слушать внимательнее, видеть целый мир в одиноком явлении. А еще я думала об Анжеле, потому что очень хотелось взглянуть на собственные фотографии. Какая я буду на них? Такая, какой вижу себя каждый день в зеркало?
Наверное, нет. Я была почти уверена. Потому мне было еще любопытнее.
Надо зайти к ней сегодня, решила я. Если занята – что ж, узнаю, по крайней мере, когда освободится.
Однако существовало еще одно место, которое мне хотелось посетить прежде анжелиного дома. Парк. После обеда выглянуло солнце, освещая мокрые улицы, и от луж начал подниматься пар. Небо вновь стало ярким, облака – золотистыми, а листва на деревьях окрасилась в радующие глаз цвета, сменившие серость непогоды.
Ноги сами несли меня знакомой дорогой, а голова была где-то в облаках; картины города проносились мимо разноцветными пятнами, я вновь отсутствовала в этом мире, представляя себе, как здорово сейчас на реке и у озера. А еще вокруг меня то и дело мелькали воображаемые призраки города: грустные, равнодушные, улыбающиеся, прозрачные – всякие. Какие дома, такие и призраки.
А в озере, что находится в парке, живут, наверное, призраки мечтаний сотен людей. Только они совсем невидимы. Или, возможно, отражаются в глади озера, изредка, когда никто не смотрит? Я подумала, как было бы здорово хотя бы одним глазком взглянуть на них: какие были мечты у людей сотню лет назад?
Парк был мокрым, тихим и безлюдным. На тех дорожках, что не были заасфальтированы, грязь не высохла; поэтому, стоило мне отклониться от проложенного архитекторами курса, сапоги мои сразу увязли по щиколотку - я еле выбралась туда, где от размокшей земли спасал ковер из преющих листьев и травы. Запах парка пьянил и кружил голову: листья, земля, сырость и осень – все смешалось в неповторимом букете, который и словами-то не опишешь, однако такой аромат знаком каждому, кто по осени выбирается на природу. После дождя.
Последождевое озеро казалось чуть больше из-за размытых берегов, вода в нем была грязнее, однако не потеряла своего спокойствия и мудрости. Призраков никаких – отлично, значит, я здесь одна. Очень осторожно, стараясь распределить нагрузку на всю ступню, чтобы не утонуть в земле, я спустилась к берегу и встала чуть подальше от воды, чем обычно.
Сегодня я буду мечтать. Да, Анжела была права, желаний может быть много – так я начну с одного из них, которое представляет для меня ненаигранную важность, ну а потом продолжу. Когда первое исполнится. Или даже раньше. Оно ведь запомнит – нас, мечтателей, на его берегах не так уж и много.
Я постояла полминуты, переминаясь с ноги на ногу, словно собиралась разговаривать с человеком, который чем-то меня смущал. А потом зачем то сказала:
– Привет.
Мой голос прозвучал в воздухе странно, как будто я уронила его об пол, и показался резким даже для собственных ушей. Интересно, а когда люди разговаривают сами с собой вслух, они то же самое чувствуют? Или только когда разговаривают в полной тишине, как сейчас? В любом случае, шуметь здесь, даже тихо, показалось мне неуместным. Ладно. Буду говорить с Озером мысленно.
«Привет».
– Привет.
Я дернулась, словно меня ударили сзади.
– Я почему-то ожидала тебя здесь найти.
Анжела. Я поняла это, еще не успев обернуться. Я улыбнулась себе под нос: ну конечно же, а разве могло быть иначе? Наверное, судьба наша такая – все время быть вместе на берегу этого странного маленького озера. В этом странном тихом парке.
Глава 13.
Мое сердце не переставало петь уже который день подряд. Дождь, солнце, облака, тучи – да какая разница, мне всегда хорошо, потому что теперь я всегда с ней. Я непрерывно двигалась к своей цели, ни на секунду не сомневаясь, что скоро ее достигну. Алисе нравится быть со мной, нравится, она не умеет притворяться, ее лицо не лжет! Она готова слушать меня… смотреть на меня… гулять со мной… позировать мне… дружить со мной… Да, пока только дружить. В этом-то и загвоздка: я пока еще не решила, когда и как мне сделать ответственный шаг.
Пожалуй, я была в таком смятении только однажды – с моей второй девушкой.
С первой все было просто. По крайней мере, тогда мне казалось, что просто – а сейчас мне кажется, что утекло много воды и не стоит ворошить прошлое в памяти. В любом случае, все детали я запомнила, и основные из них следующие: мне было шестнадцать, пару месяцев до этого случая я разругалась с мальчиком, с которым тогда дружила, и теперь наслаждалась гордым одиночеством в облегчении от того, что больше не надо ни под кого подстраиваться и разделять тупые, на мой взгляд, увлечения ради отношений, цель которых лично мне была не до конца понятна. Точнее, совсем непонятна. Так, вроде нравилось общаться… иногда… да и симпатичный такой мальчик… спортом занимался…
Короче, я была одна и меня это совсем не напрягало.
А еще у меня была подруга, с которой мы познакомились где-то за полгода до описываемых событий, тогда и перешедшая в нашу школу. Катя. Хорошенькая, самоуверенная и веселая девчонка, у которой голова всегда была полна разными выдумками. Вскоре после знакомства мы много времени начали проводить вместе на почве общих увлечений литературой и искусством, да и простая болтовня с ней была мне приятна. Когда все разбегались после уроков, мы могли оставаться в классе и разговаривать еще пару-тройку часов. Гулять по городу. Вместе делать уроки. Ходить друг к другу в гости.
У них была двухкомнатная квартира, и спальня предназначалась для родителей, Катя же ночевала в жилой комнате, где в углу стояла узкая кровать. Когда я оставалась у нее на ночь, мне предоставлялся диван.
Как-то Катя пригласила меня на выходные: родители уехали к бабушке с дедушкой, и дочь была предоставлена самой себе, чему она, конечно, была несказанно рада. Незадолго до этого родители затеяли легкий ремонт, последствиями которого в тот день являлись лишь содранные обои и запах штукатурки в родительской спальне, какие-то инструменты в ванной… и отсутствие дивана в комнате.
– Новый покупать будут, – объяснила Катя, – а спать нам придется на моей кровати.
– А мы поместимся? – с сомнением поглядела я на узкое ложе, рассчитанное ровно на одного нетолстого человека.
– Ничего, я к стенке прижмусь, – успокоила меня подруга.
На ночь мы смотрели какой-то фильм, сидя на кровати, и незаметно уснули там же. Проснулась я от гудения телевизора – программы закончились – и первым же делом начала шарить рукой в поисках пульта.
– Под подушкой, – сонным голосом сказала тоже проснувшаяся Катя, приподнимаясь в постели. – Черт, мы даже не постелили. Так в одежде и задрыхли.
– Ну, давай постелем.
Вставать было неохота, сонная лень успела овладеть телом, но неохота гладить с утра мятую одежду пересиливала. Итак, простыни были постелены, подушки брошены на кровать, а мы с Катей переодеты в катины сорочки.
– Ну, спокойной ночи, – сказала подруга, прижимаясь спиной к стенке, прикрытой ковром.
– Спокойной. Хотя утро уже скоро.
– А какая разница? Завтра выходной.
– Ага, здорово. Сходим куда-нибудь?
– Давай на выставку современной фотографии, ну помнишь, в центральной галерее.
– Точно, давай. А потом фотосессию устроим. С твоим участием, – надо сказать, тогда у меня был плохой фотоаппарат и мало навыков, однако я чуть ли не всех своих знакомых заставляла позировать мне время от времени, и отвязаться от меня было сложнее, чем уступить.
– И в каком виде ты на этот раз будешь меня фоткать? – хмыкнула Катя.
– А вот как сейчас. В сорочке, – я представила, как это будет выглядеть, и нашла идею очень даже заманчивой, – или в белье. Или ню. Точно. Будет ню!
– Да ну тебя… Хотя в сорочке еще куда ни шло.
– Конечно, она же красивая у тебя. Шелковистая такая, – я погладила бок подруги, – приятная, – и мне действительно было приятно.
Катя довольно замурлыкала; я поняла, что приятно было не только мне, и продолжила гладить стройные бока и спину. Мы лежали очень близко друг к другу, так, что мой нос почти касался катиного лба, а ее дыхание – моей шеи. Когда я это поняла, мне стало жарко.
Объяснить то, что случилось дальше, можно молодой горячей кровью, любопытством юности, простой близостью тел, давно зародившимся скрытым влечением – но, как ни объясняй, произошло то, что произошло. Я все дольше задерживала руки на ее теле, спускаясь ниже поясницы, а она придвинулась ближе ко мне – нет, не придвинулась, а прижалась, и моей шеи коснулось уже не только дыхание, но и губы. Просто коснулись – но по жилам побежал огонь, и я провела рукой по ее бедру под сорочкой, ощущая гладкость кожи, сравнимой с шелком.
И тогда она слегка отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее собственные горели даже в темноте. Она ничего не сказала. Я тоже. В следующую секунду наши губы встретились, и это был первый поцелуй, от которого голова закружилась, а тело застонало. Все поцелуи, которые были до этого, просто лишились своего звания.
За поцелуем последовали дальнейшие действия, не менее пылкие и сумасбродные; мы говорили мало, только по делу, скомкали всю постель, сорочки наши остались на полу, а сами мы заснули лишь с первыми лучами солнца.
Дальше все было просто и легко. Мы обе списали эту ночь на любопытство и решили, что это в любом случае классно и надо бы по возможности повторить. Мы не стали парой, да и не стремились к этому. Только оставались на ночь друг у друга, когда родителей дома не было – а случалось это крайне редко. В остальном же наши отношения не изменились, и мы продолжали оставаться просто подругами. А потом она уехала учиться в Америку, и мы смогли выдержать переписку где-то полгода. Кажется, она и сейчас в Штатах. Я не знаю, что с ней и кем она стала, но в воспоминаниях о ней нет ни одного темного пятна. Кроме того, именно Катя помогла мне понять, что и кто мне нравится на самом деле.
Итак, вторая девушка.
С Ларой мы познакомились на концерте моей любимой группы – стояли вместе в танцпартере и что-то кричали. Потом вместе подошли к бару. Разговорились. Она была такая красивая в клубном освещении, яркая, сногсшибательная, и одета супер-стильно, и улыбалась магнетически. Я была очарована. Мы обменялись номерами телефонов и на следующей неделе встретились. Вроде бы общались на почве общих музыкальных увлечений, дисками обменивались, она иногда играла на гитаре, сидя на скамеечке, и мы вместе пели любимые песни. Мне она так нравилась…
Наши встречи проходили в подобном ключе две или три недели, прежде чем я поняла, что дальше так не могу – Лара окончательно обворожила меня. Я должна была ей сказать, положить конец своим мучениям – или же встретить жестокий отказ. А каким еще он мог быть, как не жестоким… Вот тогда передо мной и встал вопрос: как? Как я скажу Ларе, что она мне нравится? Я же могу нравиться ей совсем не так… И она пошлет меня подальше. Или нет, она-то не пошлет. Просто будет вежливо общаться… и избегать. А так еще хуже.
Я мучила себя сомнениями еще с неделю. А потом не выдержала. Когда мы пошли гулять в очередной раз, я подарила ей красную розу – умная девушка, все должна была понять. Она ни капельки не удивилась – или не показала удивления, – с улыбкой благодарности приняла у меня цветок, и мы отправились в сквер, где она обычно играла и пела вместе со мной. После первой песни я набралась смелости, как после глотка спиртного, и выпалила, что она восхитительна, что меня покорили ее голос, глаза, улыбка, и что она самая прекрасная девушка на свете.
Она молчала и улыбалась.
Когда я спросила, понимает ли она, о чем я говорю, Лара кивнула – и ее улыбающиеся губы придали мне смелости.
Я спросила, можно ли ее поцеловать, и, не дожидаясь ответа, коснулась ее губ. Она не противилась, и мы целовались, сидя на холодной скамейке в пустом сквере, и моя душа ликовала, а сердце забилось свободнее. Такого гигантского облегчения я еще никогда не испытывала. Мне повезло, чертовски повезло, думала я тогда. Меня не отвергли. Я нравлюсь этой замечательной девушке. Мы будем вместе, все получилось. Мне удалось это сделать!
А вот удастся ли сейчас – я не знала.
И на этот раз, наряду с радостью от нашего идеального общения, во мне жил страх, настоящий страх. Если она меня не любит, сердце мое будет разбито на куски, я это знаю. Мне нужно, мне жизненно важно, чтобы она полюбила меня, чтобы она была со мной. Мне необходимо помочь ей, если она сама не решается осознать свои чувства. Мы будем вместе, я это точно знаю, вот только когда, когда я увижу подходящий момент?
Быть может, уже сейчас пора?
Как это определить?!
Глава 14.
– Я так и знала, что ты здесь, – Анжела так же осторожно, как и я, спустилась к озеру. Однако, судя по ее кроссовкам и джинсам, осторожность не слишком помогала ей в этой размокшей грязи.
– Откуда знала? – я догадывалась, что услышу в ответ, но спросить хотела.
– Чувствовала, – улыбнулась моя голубоглазая подруга, – и чутье меня не подвело. Как дела? Не простудилась?
– Нет, все в порядке. Только похолодало как-то… Наступила самая грустная фаза осени, – я спрятала кисти рук в рукава куртки, пытаясь сберечь тепло.
– Кто знает, может, еще выглянет солнце… Кстати, я тебе не помешала? – спохватилась Анжела. – Может, ты хотела побыть одна?
– Все в порядке, ты мне никогда не мешаешь, – я ободрила ее улыбкой, и полушутливо добавила: – С тобой спокойно, моей внутренней гармонии ты не нарушаешь.
– А у тебя есть эта гармония? Счастливая, – вскинутая бровь, легкая усмешка. Да что такого было в моей фразе?
– Наверное, – однако голос мой почему-то звучал неуверенно. Ее скепсис так на меня повлиял, что ли?
– Как дела с танцами?
– В университете будет набор группы продолжающих. Через неделю. Не представляешь, как я этого жду.
Я не преувеличивала. Танцы – то, что делало меня счастливой. А что еще? Много чего, подумала я, но не стала вдаваться в мысленные подробности.
Воцарилась пауза, впервые за все время нашего знакомства какая-то неловкая. Раньше мне было легко и просто молчать с Анжелой – каждая из нас думала о своем или об общем, или же мы смотрели на одну и ту же вещь и разделяли одинаковое настроение. А сейчас я не знала, о чем она думает, чего хочет и что скажет. Не знала, как мне действовать, стоило ли говорить или молчать. Анжела смотрела на воду, а я – на нее. Боковым зрением. И ждала.
Наконец она заговорила, не поворачиваясь ко мне:
– Ты когда в последний раз танцевала?
Я попыталась вспомнить:
– По-настоящему – до переезда, на последнем занятии в старом клубе. А так – каждый день перед зеркалом.
– Мне бы хотелось посмотреть еще, как ты танцуешь, – она отвела взгляд от озера и вонзила в меня меткие зрачки голубых глаз, – мне же так нравится. И на твои выступления я бы ходила. И на тренировки. И перед зеркалом… я бы тоже посмотрела. Алиса, а в парке тебе понравилось танцевать?
Разве обманешь такие глаза?
– Да. Если на сцене танцуешь для себя и для людей, то здесь – для себя и для природы. А тишина порою лучше любой музыки. И пахнет здесь так, как ни в каком клубе пахнуть не будет. Да, нравится.
– Тоже любишь тишину, – еле слышно промурлыкала она себе под нос, – здорово… Алиса, – она повернулась ко мне, и мне показалось, что глаза ее блеснули, – а научишь меня?
Я не сразу поняла, что она имеет в виду.
– Тебе тоже хотелось бы ходить на танцы?
– Мне хотелось бы, чтоб ты меня научила. Я не прошу регулярных занятий. Так... иногда, когда у тебя будет время и желание. Платья и обувь необязательны. Научи меня двигаться в танце. Вот, пожалуй, все.
Анжела глядела на меня серьезно и искренне, но все с тем же странным блеском, который иногда появлялся в ее взгляде и сбивал меня с толку – природу его я так и не уразумела.
– Ну… думаю, это не проблема. А когда ты хочешь начать?
– Сейчас.
Я удивленно посмотрела на нее, а она подошла ко мне ближе ровно на один шаг и замерла, словно не решаясь пошевелиться.
– Ладно.
Я взяла ее за руку – только она подала ее как-то нерешительно, в несвойственной ей манере, – и мы встали друг напротив друга. Анжела заметно нервничала. Да что с ней такое творилось? И почему ей именно в данный момент захотелось танцевать? Парк… волшебное озеро… может, это все они? Атмосфера. Что же она способна сделать с людьми.
Но, в конце концов, что плохого в ее намерении? Талантливые люди талантливы во всем, а Анжела, помимо прочего, изящна и грациозна. Я вспомнила ее летящую походку, легкий шаг, естественные движения – странно, что она до сих пор не танцевала. Но если она захотела учиться сейчас, мне остается лишь постараться и стать хорошим преподавателем. Я думала, что смогу.
– Только учти, я не умею танцевать, – предупредила Анжела, – так что заранее прошу прощения за возможную неуклюжесть. Ведь танцульки в клубе не в счет, верно?
– Соглашусь с тем, что бальные танцы отличаются от клубных, – улыбнулась я, – но у тебя получится, я уверена. Ты красиво двигаешься.
Ее лицо просияло от комплимента, и она крепче сжала мою руку.
– Раз, два, три, – скомандовала я, и начала неспешные движения, словно танец в замедленной съемке. Так обычно показывают новичкам. А Анжела была новичком.
Она идеально копировала мои движения; по всему было заметно, что она очень старается – однако ей мешала излишняя напряженность. Нам всегда говорил мой преподаватель: «Улыбайтесь. Улыбка и погрешность в движении станут более выигрышными, чем идеальные па с каменным лицом. Человек так устроен. Лицо он в любом случае заметит, и то, что там написано, либо расположит его к вам, либо отвернет от вас».
Анжела не улыбалась ни губами, ни глазами. Лицо безо всякого выражения ей не шло, делая похожей на красивый, но бездушный манекен. Обычно подвижная мимика куда-то исчезла, черты сковало… что? Страх? Сосредоточенность? Я не знала.
– Анжела, не нужно так напрягаться, – не выдержала я, – у тебя все получается, и, в конце концов, ты же не экзамен сдаешь.
– Почти, – криво усмехнулась она, – экзамен на профпригодность.
– Ты годна, – успокоила я ее, – все отлично, Анжела. Только улыбнись, прошу тебя. Посмотри, как красиво кругом, и мы замечательно танцуем, и кругом никого – только природа. Как легко, Анжела!
И свершилось чудо. Она на секунду приостановилась, посмотрела на меня – и улыбнулась своей обычной улыбкой, открытой и солнечной. Улыбкой счастливого человека.
Больше она не боялась. Пусть она и не двигалась идеально, так, как нас в свое время учили, – однако она вдруг наполнилась такой легкостью и сиянием, что я сама почувствовала себя на вторых ролях. Сейчас танцевала именно она, Анжела, а я была просто ее партнером, парой, которую звезда избрала для интермедии. А что будет дальше?
Я удивлялась и кружилась вместе с ней, я улыбалась воображаемым солнечным лучам в серых облаках и видела настоящие лучи в вечно голубых глазах Анжелы, которые не могли затянуть никакие тучи, которые всегда оставались ясными и чистыми; я дышала полной грудью и попадала точно в такт движениям партнерши – или она попадала мне в такт? – сложно было понять, да и зачем… О чем стоит задумываться в течение этих коротких мгновений, что мы смотрели на кружащиеся с нами деревья, летящие облака и в глаза друг другу, в проносящиеся вокруг секунды легкости и беспечности, о чем? Да ни о чем, пусть лучше желтые листья задумываются, куда лететь, да озеро думает, как ему исполнить наши мечты. А нам остается только танцевать в тихом воздухе парка, когда молчание нарушает только слабый шелест полусгнивших листьев под нашими ногами.
«Не так быстро», – мелькнуло у меня в голове – сказать я пока не успела, – когда я почувствовала, что движения становятся слишком стремительными, похожими не на танец, тем более не на бальный, а на водоворот, в который меня неминуемо затягивало и в котором я уже не в состоянии была контролировать правильность своих шагов.
Но, похоже, Анжеле было все равно.
Почему ей вообще захотелось танцевать? И почему теперь вот так… у нее ведь получается…
«Анжела», – я хотела было исправить ее, но слова застряли у меня в горле: на мгновение я вспомнила недавний вечер в бесноватом мерцании свеч, когда тени беспорядочно прыгали по стенам, а в глазах Анжелы пламя горело ярче и безумнее естественного огня. Тогда мне на секунду стало страшно.
А сейчас… Нигде поблизости не было огня, чтобы я могла сравнить поток голубых искр с его пляской. Но цвет ее глаз больше не напоминал мне небо. Скорее, шаровые молнии, синий электрик. Я подумала, что она сейчас ударит меня током – и пальцы невольно дернулись, однако я продолжала сжимать ее руку. Кружась так, что зрение могло фокусироваться только на ее лице – все остальное смазывалось серой краской. Ноги двигались сами собой, без моей команды, и я не знала, куда ведут меня мои шаги; хотелось зажмуриться, но я не могла. Создавалось ощущение, что в любой момент я могу сорваться в пропасть, и мне просто не хотелось видеть всю ужасающую глубину нескончаемой бездны. Откуда она только взялась?..
– Давай чуть ближе к воде, – голос словно гром с небес – тише, но так же ударяя по барабанным перепонкам, – сейчас только мечтать!
Еще два шага – и мы почти в озере, еще чуть-чуть, по неверной грязи, и я поскользнусь и упаду в обжигающий холод – может, хотя бы спокойный омут меня отрезвит… Но я крепче вцепилась в Анжелу, откуда-то зная, что она не даст мне оступиться, и даже подозрительное хлюпанье грязи под подошвою сапог не испугало меня. В конце концов, мы же танцевали. Зачем ей меня топить.
Глава 15.
Каждый день, проведенный с ней, был для меня великим событием.
Эмоции, осыпающие меня, когда она была рядом, сияли и переливались, как грани драгоценных камней под лучами солнца в зените.
Парк стал для меня святилищем, где я могла поклоняться ей, моей легкомысленной богине из плоти и крови, бессознательно покорившей меня.
Поэтому я совсем не удивилась, увидев ее на том же месте, в парке у озера. Лишь еще раз восхитилась тому, как идеально она вписывается в пейзаж, как она похожа на золотой осенний листок, кружащий по ветру, не знающий, куда его занесет в следующую секунду и совершенно не заботящийся об этом. Светлая и легкая, она своей улыбкой способна была заставить разойтись и хмурые тучи.
А со мной что сделает эта улыбка в итоге?
Я не смогла долго смотреть на нее просто так, не приближаясь. Я хотела видеть ее глаза, добрые и притягательные одновременно. И поэтому я решительно, но легким шагом, спустилась к берегу, чтобы поприветствовать ее, – и была крайне удивлена, услышав негромкое «привет». Странно. Она ведь даже не оборачивалась – неужели шаги мои были громче, чем я ожидала? Все равно… на Алису это не похоже. Почему спиной?
– Привет, – тем не менее ответила я.
Реакция Алисы меня удивила: она вздрогнула и резко обернулась. Вот те раз. Это она не мне адресовала, значит. Стоп, а кому тогда? На берегах пусто, в воде отражаемся только мы с ней да серые тучи.
Озеру, что ли? Впрочем, я бы не назвала это необычным.
И когда я уточняла, не хочет ли она побыть наедине с озером, я была уверена в отрицательном ответе. Я знала: мое общество она ни на что не променяет. Ну, или почти ни на что – выяснить наверняка я могу лишь преодолев последние разделители между нами, такие условные и эфемерные, но от этого не менее ощутимые. Для меня.
Вот она стоит на берегу, смотрит то на меня, то на воду, то на небо, и даже не представляет, о чем я думаю – и задается ли она этим вопросом? Что ей интересно со мной, я прекрасно понимала – но вызываю ли у нее интерес я сама, вне зависимости от наших встреч, в отдельности от нее? Алиса, Алиса… Как мне узнать, как мне спросить? Ты так красива и невинна, так спокойна и светла, мое восхищение тобою становилось похожим на фанатичное обожание, а я все так же ровно улыбалась тебе, и не знала, что делать дальше, и знала, что больше так не смогу. Почему-то я вспомнила нашу первую встречу и биение моего сердца, когда я смотрела на твой осенний танец, и какое лицо у тебя было тогда – тоже слегка отрешенное, как сейчас, полудетское и красивое. В мягкость и чистоту которого можно влюбиться с первого взгляда. И в то, как ты летала среди опавшей листвы, когда мне казалось, что ты не касаешься почвы ногами. В твои движения и в твою улыбку. Я опять хотела это видеть. Вновь и вновь.
– Научи меня, – тогда эта мысль и пришла мне в голову. Танцевать с ней, держать ее за руку, не сводить с нее взгляд – да, пусть я и не умела танцевать, пусть она делала это намного лучше меня, пусть она не так раскроет свой талант со мною, как даже наедине с собой… Пусть! Зато она будет так близко, что голова закружится от счастья.
И когда она взяла меня за руку, я поняла, что сделаю это сегодня. И будь что будет… о, разве я могла продолжать думать о том, что будет, когда ее дыхание обжигало мне щеку, когда ее пульс проходил током по моим венам, а ее зеленый взгляд своим бесценным сиянием разжигал бешеное пламя в маленьком бьющемся комочке у меня в груди? Прости меня, Алиса, если я тороплюсь, шептали мысли у меня в голове, прости, но по-другому у меня не получится. Я знаю, что люблю тебя. Мне так нужно, чтобы это чувство не было безответным… Все, что зависит от меня, я делала и делаю, буду делать всегда, чтобы ты меня поняла и почувствовала, Алиса, мое счастье, будущее счастье.
Неуверенность погибала в огне моей души, и ничто не могло ее спасти; последние отчаянные крики замолкали, эхом отдавшись в мозгу, и я начала преображаться. Если вначале я боялась сделать лишний шаг, чтобы не сорваться, не выдать себя безвозвратно раньше времени, и мои деревянные движения удивляли меня саму, то ее доброта, ее милая, дорогая улыбка окончательно оживили меня, и я готова была прыгать от радости – я улыбнулась в ответ, подхватила ее и закружилась быстрее, так, что теперь она за мною не поспевала. Теперь в ее глазах мелькнула неуверенность – но подожди, Алиса, ты все поймешь, сейчас тебе станет ясно, мы только немного ближе к озеру подойдем: оно превратит мечты в реальность. Я готова была биться об заклад, что сердце ее заколотилось быстрее – но ни одним своим движением она не противилась мне. Конечно, Алиса, разве я сделаю тебе плохо? Мы уже не танцевали, а как-то синхронно двигались, в то время как я сжимала ее в объятиях, не чувствуя земли под ногами; и вот, когда мы оказались у самого берега, я заставила себя остановиться.
Я не отпустила ее, только отошла на полшага, чтобы иметь возможность взглянуть на ее лицо и увидеть его выражение, растерянное, милое, очаровательное, любимое… Ты сводишь меня с ума. Мне хочется плакать и смеяться, кричать громко-громко о своей любви к тебе, обнимать твои колени, целовать твои руки – да что же ты со мной делаешь, Алиса? Или это не только ты – может, и парк постарался? Так тихо, удивительно даже для хмурого дня, и облака такие жемчужные – кажется, из них сейчас начнут падать драгоценные камни прямо нам под ноги… А твои мягкие светлые волосы будут сверкать, словно прическа знатной дамы прошлых времен, и ты будешь танцевать и дарить мне честь разделять этот танец с тобой. А я буду любить тебя…
Крепче сжав ее руку, я нашла в себе силы отвернуться от нее и посмотреть на серую безмятежную воду. Она ждала.
– Моя мечта должна исполниться, – сказала я то ли ей, то ли озеру, и сама не узнала своего голоса.
– Так исполнится, – удивленным голосом ответила ты, хлопая ресницами. Алиса, радость моя, ты не ведаешь, что творишь.
– Обещаешь? – пожалуй, я произнесла это слишком резко – что ж, я ровным счетом ничего не могла с собою поделать.
Взгляд ее был полон непонимания. Ты хочешь понять? Так поймешь.
– Я сейчас загадаю желание, которое непременно должно сбыться, – пояснила я, не отпуская ее руки и глядя прямо в зеленые глаза, – ты со мной? Если да, то помоги мне и на этот раз. Тебе не сложно?
– Нет, конечно, – Алиса замотала головой, и я поняла, что она сделает все, как я скажу.
– Спасибо тебе. Ты и не представляешь, что твои слова значат для меня, совсем не представляешь…
Так, только не бормотать и не сбиваться. Если проявлять решимость – то сейчас. У меня откуда-то возникло ощущение, что она может выскользнуть прямо из рук – хотя я и держала ее так крепко…
И тогда я обратила взор на темно-облачную гладь и громко, звонко произнесла:
– Озеро Мечты, это снова я и снова с тем же. Ты ведь все помнишь и все знаешь. Мое желание уже должно исполниться, не так ли? Я пришла, чтобы в этом убедиться. И не одна пришла, как ты видишь. С Мечтой.
Серые облака заполнили воздух, туманом окутывая нас; озеро мерцало неясным светом, мешая думать; листья уже не падали, а равномерным слоем лежали на мокрой земле, как огромный, на весь парк, ковер. Только для нас двоих.
– Мне нужно… нет, мне жизненно необходимо всегда быть со своей мечтой. Тогда я буду счастлива, и для себя больше ничего не буду просить. Только для нее.
Я сделала глубокий вдох и вновь обернулась к Алисе:
– Мечта моя, ты сбудешься?
Глаза ее были широко раскрыты, когда она слушала меня. На вопрос мой она не ответила – только слегка кивнула, почти бессознательно…
Но для моих напряженных нервов этого оказалось достаточно. Я привлекла Алису к себе и, заключив ее в объятия, прошептала ей на ухо:
– Если да – я буду для тебя всем, чем только ты захочешь. Хочешь чудес – будут чудеса. Хочешь легенду – я создам для тебя легенду. Хочешь, чтобы было красиво – будет, Алиса, все-все-все…
Она все так же молчала, затаив дыхание, почти не моргая, прекрасная, ароматная, теплая и, наконец, такая близкая. Мягкие губы, которыми я могла бесконечно любоваться, почти касались моей кожи, и от этого почти касания у меня по шее побежали мурашки. Я безумно хотела ее поцеловать – и теперь я знала, что смогу это сделать.
Чувствуя ее дыхание, плавясь от предвкушения пьянящей близости, прикосновения, о котором я могла лишь грезить все эти дни, я практически беззвучно выдохнула:
– Люблю тебя.
А потом поцеловала ее.
Поцелуи, поцелуи… Что же это такое? Я думала, что знаю, думала, что умею… Оказалось, ничегошеньки я не знаю. Все прежнее показалось мне имитацией по сравнению с этим, с настоящим, с искренним и упоительным, пугающим своими дальними далями, когда мерещатся высоченное небо и бесконечная пропасть, и летишь все быстрее, не в силах остановиться, да и зачем… А еще эта затягивающая мягкость и тепло, в котором хочется остаться навсегда, нырнуть с головой и уже никогда не выныривать – а вдруг исчезнет? Только не отпускать, не дать уйти, раствориться и погаснуть, ни за что! Теперь я знаю, что моя судьба и в чем мое предназначение. В этом, в ней, в мечте. Это мое счастье и моя жизнь, с этого момента, отныне, навеки.
Как же сильно я тебя люблю – единственная четкая мысль, пронзающая огненной стрелой беспорядочный вихрь мыслей и чувств. А моя Алиса, мягкая, нежная и желанная, робко отвечала на мой поцелуй – но отвечала! Закрыв глаза, я кружилась вместе с землей, даже чуточку быстрее, хотя теперь мы стояли на месте, и я сжимала ее в объятиях, и целовала, целовала до потери дыхания – и зачем мне оно, когда есть пульс Алисы, биение ее такого дорогого мне сердца, которое теперь мое, мое, мое! Эмоции скачками бились в голове, разрывая мозг, но она была со мной и моей – и, значит, все было хорошо. Как все будет дальше, после того, как поцелуй прервется, я не знала, но во мне все крепла уверенность: этот поцелуй далеко не последний. Эти объятия мы сомкнем не единожды. А в твоих глазах я буду видеть отражение своей счастливой улыбки – и свою Мечту.
Глава 16.
Как быстро летит время, как незаметно мелькают секунды, не давая времени даже на обратный отсчет… Все происходит внезапно, оставляя человека растерянным и неподготовленным. Удар по мыслям, нервам, эмоциям и восприятию – и ты полностью беззащитен пред ликом судьбы. Что хочет, то и делает с тобой, а ты и шевельнуться не можешь. А потом летишь туда, куда понесет тебя порывистый ветер, и будет страшно смотреть с высоты на пока еще близкую землю.
Наш танец уже казался мне странным: я чувствовала себя далеко не инструктором, обучающим начинающую, совсем еще неумелую ученицу. И это даже не было дружеской демонстрацией «как правильно танцевать». Это было… Был контакт взглядов, от которого мне становилось не по себе. Были движения, похожие на танцевальные, но увлекающие куда-то, откуда не было выхода. Было серое небо вокруг, тишина и мысленные бесформенные вопросы без ответа, молчание деревьев и легкий шелест мокрых листьев под ногами. И было ощущение – очень сильное, очень явное, – что не я здесь главная. Не я вела. Анжела не умела танцевать… Быть может. Но она умела вести, и это я чувствовала так сильно, что сердце сжималось в каком-то странном, тревожном, волнующем предвидении, таком нечетком и расплывчатом, как туман над озером. Ее руки были теплыми, взгляд горячим, а у меня почему-то все равно холодок по спине бегал. Как-то мне удалось посмотреть на озеро – мельком, потому что ее глаза неминуемо притягивали магнитом, – и оно словно улыбалось загадочной улыбкой: мол, вот сейчас чьи-то мечты сбудутся. Я что-то знала сердцем, но не знала разумом, и мне хотелось и не хотелось понять.
А еще было страшно, и я опять в глубине души отругала себя за неведомо откуда взявшуюся мнительность – что за нелепые предчувствия? Чего мне бояться, в конце концов? Что бы ни случилось, это не будет плохо, не должно. А Анжела не давала мне думать, будто нарочно мешая своими странными (странными?) голубыми глазами, красивыми и непонятными.
И когда мы стояли на самом берегу, по щиколотку в грязи, я с трудом понимала, что она от меня хочет. Почему-то я медленно соображала, и вновь бранила себя за это, и понимала, что это не моя вина… И она взяла меня за руку и обратилась к озеру; она хотела, чтобы я загадала ее желание вместе с ней, и я, не зная его, искренне желала, чтобы оно сбылось – а отчего бы мне и не желать? Если у человека есть большая мечта, она обязательно должна сбыться. Так ведь?
Когда она сказала, что мечта – это я, я снова не поняла (нарочно или нет?).
А потом она меня поцеловала.
К тому времени я уже не чувствовала ног под собою, не осознавала, что мы больше не танцуем, а ее руки сжимали мои плечи, и я вот-вот упала бы – или, наоборот, взлетела… Поцелуй коснулся не только моих губ: он молнией пронзил всю меня, сметая остатки здравого восприятия реальности, заставляя сомкнуть руки на ее спине, держась за нее, как за единственное настоящее, из плоти и крови, в туманной действительности. Ее дыхание заполнило меня, в мозгу вдруг запульсировали слова, сказанные ею мгновение назад – «Люблю тебя». Любит, неужели любит? И неужели любовь – это такое… когда не чувствуешь себя, только ее через себя, так странно и безрассудно, что нельзя и представить… Я целовала ее в ответ, мурашки все бегали по телу, озеро окутывало нас прозрачной дымкой, легкие наполнялись запахами – ее, осени, воды, земли и неба.
Мне казалось, что я потеряла сознание.
На самом деле все было не так. Когда Анжела отстранилась от меня – на несколько сантиметров, не более того, чтобы снова окутать меня магией своих глаз, – я не могла произнести ни звука. А если бы и могла, все равно не знала, что сказать.
– Я люблю тебя, – тихо повторила она слова, которые еще не успели растечься во мне вместе с кровью. – Будь со мной, Алиса.
Вопрос ли это был, просьба или утверждение – я так и не поняла. Какая разница. Она была уверена. И что бы я ни ответила, это бы ее не поколебало.
– Я и так с тобой, - единственное, что я смогла произнести. Будто кто-то говорил за меня.
Лицо ее озарила светлая, непривычная, почти ангельская улыбка.
– Так будь со мной всегда. Алиса.
Мое имя она произносила с явным наслаждением.
– Хорошо.
Она обняла меня – крепко, почти до боли.
– Я так счастлива. Ты осуществила мою мечту.
Я невольно бросила взгляд на озеро: ты ей помогло? Или я сама?
Какое-то время – несколько секунд или, может, минут – мы просто обнимались. Молча. Слова не находились – и были лишними. Я думала разобраться в себе… но как? И не сейчас, явно не сейчас.
Минута закончилась, когда Анжела поняла, что я дрожу от холода – поняла раньше, чем я.
– Пойдем домой. Погреемся.
Я с удивлением обнаружила, что могу идти. И мы не спеша двинулись по пустому парку, взявшись за руки.
Мы вновь заговорили только оказавшись у ее подъезда. Мой дом мы как-то незаметно миновали.
– Сильно замерзла?
– Нет… не очень, – я кривила душой, и Анжела это заметила.
– Тебе надо согреться. Заходи, – она слегка подтолкнула меня, – чаю выпьешь, ванну примешь… Поторопись, я не хочу, чтобы ты заболела.
Квартира встретила нас теплом и тишиной. Анжела помогла мне снять пальто; налет таинственности и ощущение нереальности происходящего постепенно улетучивались, уступая место знакомой ласке домашнего уюта. Хозяйка поспешила на кухню ставить чайник; оттуда – бегом в ванную. Послышался звук льющейся воды. Квартира вновь наполнилась жизнью.
Я стояла в коридоре и ждала. Выйдя из ванной, Анжела вопросительно взглянула на меня.
– Попробуй воду. Не слишком горячая?
– В самый раз, – сказала я, подставив руку под струю, бегущую из крана и бьющую о дно быстро наполнявшейся ванны.
– Отлично. Значит, сейчас отогреешься. Вот полотенце, вот второе, вот халат. Шампунь, пена, гель – все здесь.
Оперативно распорядившись, Анжела покинула ванную, оставив меня наедине с горячей водой. Я и слова сказать не успела.
– Не запирай дверь, – донесся до меня ее голос, когда я уже раздевалась, – я чай тебе принесу, как заварится.
Почему-то сердце застучало сильнее, перекрывая шум воды. Наверное, потому что мне никто еще не приносил чай во время принятия ванны.
– Хорошо, – шепнула я. Вряд ли она меня услышала.
Вода была блаженно горячей, медово-мятный аромат пены заполнял ноздри. Я разглядывала белый потолок, флакончики и бутылочки, расслабленная, немного сонная, все еще без мыслей. Очень люблю принимать ванну. Тоже вода – только не прохладно-бодрящая с запахом времени года, а дремотно-сладкая, успокаивающая, убаюкивающая. Хочется лежать и лежать, растворяясь в тепле и неге, закрыть глаза, очистить душу от наплыва будоражащих эмоций. Как сейчас. Мне было очень хорошо, каждая частица меня наслаждалась, и казалось, что больше мне от жизни ничего не надо…
Сладкий рай потревожил стук в дверь. Тихие шаги – Анжела.
– Я чай принесла. Можно?
– Да.
Я замерла в ванной, опять ожидая чего-то.
Занавеска отодвинулась, и пред моим взором предстала Анжела с легкой улыбкой на лице и дымящейся кружкой в руке.
– Вот, попробуй, вкусный такой. С липой.
Она протянула мне кружку, и я осторожно, стараясь не уронить и не пролить, приняла ее. Чай действительно был вкусным, со сладковатым ароматом, и после первого же глотка я почувствовала себя полностью согретой изнутри и снаружи.
– Спасибо тебе огромное. Так здорово.
– Ох… не за что, – выдохнула она, пристально глядя на меня. Хорошо, что тепло уже окрасило мои щеки румянцем – иначе я бы покраснела. Еще никогда я не чувствовала себя настолько обнаженной.
– Ты очень красивая, – тихо сказала Анжела, а потом задернула шторку и вышла, закрыв за собою дверь.
Махровый халат оказался на удивление мягким. И теплым.
После ванны квартира была прохладной, однако я все равно пылала. В руках я держала пустую кружку. Анжела выскочила из своей комнаты, как только я открыла дверь ванной.
– С легким паром. Согрелась? – она приняла у меня кружку и, взяв меня за руку, провела к себе.
– Садись, – она присела на краешек кровати рядом со мной. Глядя то на меня, то в окно, она теребила край аккуратно постеленной простыни.
– Согрелась, теперь точно не заболею, – я улыбнулась, хотя и чувствовала себя очень неловко, невольно напрягшись, – спасибо тебе огромное, Анжела.
Она замечательная. Заботливая. Хорошая. Но… еще какая-то…
– Зачем ты меня благодаришь? – голос Анжелы упал до совсем низких тонов, неожиданных для нее. – Это тебе бесконечное спасибо… Алиса, я люблю тебя.
Последнюю фразу она сказала громче и совсем с другой интонацией: мол, пойми меня, ответь мне…
Мою руку накрыла ее ладонь. Еще горячее, чем я после ванны. До вздрагивания и мурашек по коже.
Что ей сказать? Я совсем потеряла дар речи. Ну что, что мне ответить, когда все нахлынуло оглушающим потоком, когда не понимаю ни себя, ни происходящего со мной, с нами? Мысль мелькнула только одна: переезд в город N изменил всю жизнь, перевернул все с ног на голову, закрутил во мне беспорядочный вихрь – и все так быстро, и недели не прошло! Что же будет дальше? Я и представить не могла.
А Анжела, словно набравшись смелости, придвинулась ближе и обняла меня, прижавшись лицом к моей шее.
– Вкусно, – еле слышно прошептала она, вдыхая. А потом шею мою обжег поцелуй.
– Ой…
Я сомкнула руки на ее спине, вопреки рассудку желая, чтобы все ускорилось – что бы это ни было. Снова дрожащее предвкушение заполнило меня. Такая неведомая мне ранее близость человека заставляла меня трепетать и ловить ускользающий воздух.
Поцелуй на шее, на подбородке, на щеке – а потом снова губы, как в парке, только не так внезапно – зато во сколько же раз пламеннее! Я чуть не вскрикнула, когда она опалила меня своим дыханием и плотью. Какое же это безумное занятие – целоваться. Мозг плавится.
И мне совсем не хотелось протестовать, когда ее огненная ладонь сжала мое плечо под халатом, а потом начала гладить… Когда она мягко уложила меня на кровать и склонилась надо мною, пожирая глазами, хотя движения ее были все еще робкими – но очень ненадолго. Следующий поцелуй, когда мы уже лежали на постели и обнимали друг друга, смел остатки неуверенности и стеснения, потому что мы обе знали: что бы это ни было, оно неизбежно. Это должно произойти. Пожар начал вовсю разгораться, и потушить его уже никто бы не смог.
Глава 17.
Как все нереально, восхитительно, блаженно, сказочно. Я обнимала разгоряченную Алису, прижимаясь к ней всем телом, ее дыхание ласкало мою кожу, а мысли не в состоянии были адекватно воспринять то, что случилось. Мы пока и единым словом не успели обменяться… Но я была счастлива. Да так, как уже долго не была… Нет. Такой счастливой я не была никогда.
Моя возлюбленная не выглядела изумленной, когда я призналась ей в своих чувствах. Она не проявила ни тени негодования, когда я ее поцеловала. Она не пыталась протестовать, когда мои намерения стали ясны. Пусть она и не проявляла инициативу – но на мои поцелуи отвечала. Ее робкие ласки я не забуду никогда. Наша первая близость, окутанная туманом из смеси застенчивости и безумия. Я и сама немного стеснялась – так, наверное, всегда бывает, когда столь желанный человек оказывается, наконец, в твоих объятиях.
Да и вообще, вся наша история развивалась слишком стремительно, чтобы мысли успели прийти в порядок – они еще долго будут пребывать в хаосе. Любовь – это всегда легкий сумбур, а порою и совсем не легкий. А любовь с первого взгляда и подавно.
И теперь я не могла от нее оторваться. Я прильнула к ней, желая всю ее прочувствовать, каждую клеточку; еще раз удостовериться, что она моя, моя Алиса, девушка-мечта. Я не могла на нее наглядеться: ее милое, юное лицо было таким прекрасным, что его хотелось целовать вновь и вновь – нежное, свежее, любимое. Пульс еще не успокоился, и сердца наши стучали в унисон, когда я прижималась к ее мягкой груди, а за окном сгущались сумерки, постепенно окрашивая комнату в цвет индиго.
– Я люблю тебя, – прошептала я, когда от долгой тишины зазвенело в ушах, – ты мое счастье, мое сердце… Тебе сейчас хорошо?
– Хорошо, – прошептала она в ответ, глядя на меня ясными глазами, – я не думала, что это будет так…
– Как?
– Как ураган. Я совсем не думала, а когда смогла, меня уже так закружило, что не остановиться. Но это и действительно очень хорошо…
Она слегка покраснела. Чудо мое.
– Я так хочу, чтобы со мной тебе всегда нравилось, Алиса. Я все буду для тебя делать. Ты ведь моя судьба.
Зеленые глаза вопросительно поглядели на меня, но губы ее сами собой сложились в очаровательную улыбку. И только было я потянулась к ее манящим губам, таким сладким и аппетитным, как раздался противный звонок домофона. Черт, выругалась я про себя, вскочив с кровати так резко, что голова закружилась. Подхватив с пола халат и торопливо накинув его на плечи, я пробормотала:
– Спокойствие, я их встречу.
– Ой, я же не одета, – засмущалась Алиса, усевшись на кровати и обхватив колени руками. Как мило, невольно подумала я, – но сейчас не время…
– Ничего, ко мне в комнату они не пойдут. Ты в ванной одежду оставила?
– Да…
– Я принесу. Жди.
С этими словами я побежала прочь из комнаты, чтобы ответить на настойчивые сигналы домофона.
– Привет! Извините, что не сразу, я только из душа. У меня Алиса в гостях, но она не будет чужую дверь открывать, – тараторила я, провожая их на кухню и помогая занести пакеты с покупками.
– Ах, так у тебя гости. Что же ты ее одну бросила?
– Замерзла немного, решила быстренько погреться. Заварите, пожалуйста, нам чайку, я скоро приду.
Оставив родителей на кухне, я прошмыгнула в ванну, схватила одежду Алисы в охапку и поспешила обратно к себе. Алиса все так же сидела на кровати, напряженная и настороженная; однако, увидев меня, вздохнула с облегчением.
– Все в порядке, – успокоила я ее, – вот твое…
Я нехотя положила одежду на кровать рядом с ней: все-таки без нее Алиса становится еще теплее, еще обворожительнее… Больше всего на свете мне сейчас хотелось вновь обнять ее, прижаться к мягкому телу, поцеловать ее тысячу раз… И почему такие мгновения слишком быстро заканчиваются?
Она одевалась, а я старалась не смотреть, чтобы не подвергать испытанию свою силу воли, – но, стоило мне на секунду расслабиться, как взгляд снова возвращался к ней, красивой девушке в сумерках комнаты, ее торопливым, но грациозным движениям, сосредоточенным глазам, мерцающей в скупых остатках света с улицы коже. Вот она какая, моя любовь. Самая прекрасная на свете. Казавшаяся мне странно долгожданной – хотя мы и знакомы-то без году неделю…
Алиса оделась и вопросительно взглянула на меня. Чтобы не поддаться искушению, я отвернулась к стене и включила свет – электрические лучи резко ударили по глазам, – а затем поспешила к столику, на котором покоился ноутбук.
– Показать тебе твои фотографии с того дождливого дня?
– Конечно, – спохватилась Алиса, – я сама хотела тебя попросить, да вот только…
Она смущенно замолчала, а я улыбнулась, включая компьютер. Понимаю, милая моя, тебе было совсем не до того. Я не дала тебе времени вспомнить.
И вот мы опять оказались на кровати, только в несколько ином положении. На коленях у меня устроился ноутбук, а Алиса сидела рядом (хотя я была бы совсем не против ее присутствия на моих коленях) и смотрела фотографии.
– Посмотри, ты ведь настоящая героиня романтического фильма.
Алиса действительно создала замечательный образ. Такого лица я еще ни у кого не видела: излучающего тепло – положительный персонаж, – фотогеничного, выразительного, мягкого, спокойно-удивленного. Неповторимая девушка. Она и река, она и мост, она и небо, она и дождь. И везде главная героиня – она, а остальное – фон, но до чего же подходящий к ней фон!
– Какой красивой ты меня сделала, – восхищенно прошептала Алиса, разглядывая одну картинку за другой, – я ведь в жизни совсем не такая.
– Ты именно такая. Просто себя со стороны не видела. На самом деле ты гораздо лучше, живее, ярче – просто я это вижу, и вижу так отчетливо… Эх, выразить бы хоть частичку тебя в снимках – было бы, на что смотреть, когда тебя нет рядом. Но это так трудно. Какими бы хорошими ни были фотографии, они и сотой доли моих эмоций не передадут.
На лице ее отобразились смущение и радость. Она с легкой улыбкой смотрела на монитор, а с щек ее не сходил румянец – быть может, стеснялась, а быть может, еще не отошла от всего случившегося: холод, ванна, чай, постель, я… При мысли о последнем по моему телу прошла приятная дрожь. Верила и не верила.
Вот так сбываются мечты. Один отчаянный момент – и снежный ком событий не остановить.
– Я очень хотела бы сфотографировать тебя, когда ты танцуешь, – призналась я, обняв Алису правой рукой за талию. – Это будет фантастично. А как ты одеваешься на выступлениях?
– Для таких случаев у меня есть бальное платье… и туфли. И прическу делаю, – тихо поведала она, прижавшись ко мне – однако в позе ее чувствовалось напряжение.
– Какое оно, твое платье? Туфли? А волосы ты забираешь наверх? И кто был твоим партнером? – вопросы так и сыпались из меня: я хотела знать о ней все. Каждую деталь, даже самую мелкую. Ее жизнь станет моей жизнью… уже становилась; ее образ вечно будет в моих мыслях, и я буду всегда любить ее и быть рядом с ней. Поэтому мне было важно все, что хотя бы косвенно относилось к моей возлюбленной.
– Обыкновенное. Кремовое. С кружевами. А туфли белые, на невысоком каблучке, классической формы. Партнером был мой одноклассник – он в родном городе остался. Я на следующей неделе узнаю, как у нас с записью, и как раз выясню, с кем танцую. Надеюсь, с этим проблем не будет.
– У тебя не должно быть, – улыбнулась я и чмокнула ее в щечку.
Алиса превращала часы в минуты: не успела я сорвать очередной поцелуй с ее губ, как за окном уже сгустилась тьма, а часы неумолимо тикали, приближая время расставания – ненадолго, всего лишь до завтрашнего дня; но целую ночь я должна была провести без нее! Я знала, что не усну. Слишком многое произошло в тот день; слишком сильно были натянуты нервы; слишком пьянила атмосфера, оставшаяся в комнате после нее. Всю ночь мне предстояло думать о ней, мечтать и улыбаться счастливой улыбкой. Как мало людей получают то, о чем грезят в глубине души. Как мало истинных желаний сбывается. А мое вот сбылось – да так, что сердце все спотыкалось.
Когда она ушла, я даже руки ей не пожала на прощание, опасаясь порыва заключить ее в объятия и никуда не отпустить в итоге. Так что, собравшись с духом, я лишь пожелала ей спокойной ночи – втайне надеясь, что ночь и для нее будет очень даже беспокойной.
Я так хотела, чтобы она меня любила не меньше, чем я ее… До умопомрачения.
А улегшись в постель, которая все еще хранила запах ее духов, я крепко обняла подушку с легкой грустью, что это не Алиса, и с великой радостью от осознания того, что Алиса – моя. И что мы завтра увидимся. И послезавтра, и каждый день. И что мы теперь всегда будем неразлучны. Я люблю тебя, прошептали мои губы в подушку. Я жду тебя. Я буду с тобой, а ты со мной. И так должно быть, потому что именно это предначертано нам судьбой – в которую я вдруг в одночасье поверила.
Первое утро без солнца я встретила с легкостью и яркими лучами на душе: постель не звала обратно, подушка не тянула голову магнитом – ведь в кровати не было Алисы. Она ждала меня где-то там, где под ногами шуршали опавшие листья, а небо светилось ровным жемчужно-серым светом. Ждала – в этом я ни капельки не сомневалась. Самое трудное – это первый шаг. Дальше все пойдет как надо, и нам уже ничто не помешает, нам и нашей любви, прогулкам в парке и по городу, общим мечтам… Надо только проснуться и устремиться навстречу новому дню, который улыбался нам обеим.
По улице я летела, как на крыльях, не чувствуя земли под собой и ветра над собой – я была быстрее. В автобусе ехала с улыбкой во весь рот, которую я не смогла бы согнать с лица даже усилием воли. На парах сидела у окна, совершенно не слушая лекторов, глядя на серые облака и черных людей и не замечая их – перед глазами была только Алиса, только моя сияющая любовь, перед которой меркло все остальное, весь мир, все живые существа. У меня в голове были только мы, и думать я могла только о нас – ни на что другое мозг не реагировал. К счастью, преподаватели за целый день ни разу меня не спросили, а с однокурсниками я поддерживала разговор на автомате, и их слова влетали в одно ухо, вылетали в другое. Осенний ветер выдувал из меня все мысли, кроме одной.
Последнюю пару я досиживала, как на электрическом стуле. Полтора часа показались мне целой вечностью: почему я должна слушать ничего не значащие для меня сейчас слова, когда она меня ждет? А она ждет, я в этом ничуть не сомневалась.
И как только лектор произнес последнюю фразу, я вскочила со стула, стряхнула тетрадь в рюкзак и, чуть не натыкаясь на сокурсников, пустилась прочь из аудитории, на ходу прощаясь со всеми и не видя никого, только свою цель – Алису, с которой я вот-вот встречусь. Какие же вы долгие, минуты…
Глава 18.
Придя домой после той нашей встречи, я, не поужинав, отправилась в спальню, улеглась на кровать и повернулась лицом к стенке, разглядывая узоры на ковре и пытаясь угадать, что они означают. Мысли спутались клубком, и я никак не могла найти конец нити, чтобы потянуть, распутать, понять… Я ничего не могла понять. Даже того, что я чувствую.
Мне было странно – единственное, в чем я была уверена. Я слегка дрожала, все еще не отойдя от чувств, эмоций и ощущений, которые мне довелось испытать в этот длинный серый день. Озеро, Анжела, танец, поцелуй, ванна, чай, постель… Анжела. Девушка, с которой я была знакома несколько дней и которая целиком и полностью сбила меня с толку, перевернув все мои мысли с ног на голову (если у мыслей есть ноги и прочие части тела). Интересная, необычная, непредсказуемая. Я никогда не знала, что она сделает в следующую секунду. Если признаваться себе честно, то в ее присутствии я всегда была слегка напряжена – что-то в ней такое было, что не позволяло полностью расслабиться и позабыть о ее присутствии. Она о себе ох как напоминала – даже атмосфера становилась другой, когда ее заполняли дыхание и мысли Анжелы. А уж я…
Со мной такого никогда не было, это не вызывало сомнений. Анжела – человек, с которым мне нравится проводить время, это тоже было неоспоримо. Я ее немножко боялась, временами. Что ж, и это правда. Ее поцелуи захватывают дух и сбивают дыхание, а прикосновения отнимают способность думать… Это так или нет?
Она меня любит, сказала она. Два раза. В парке и дома.
Это тоже истина?
Череда сбивчивых размышлений привела меня к вопросу самой себе: а я ее люблю?
Я не знала.
Попытавшись спросить себя, я поняла: я просто ничего не знаю о любви, по крайней мере, о той любви, о которой говорила мне Анжела. Вдруг люблю? Может, и люблю. А если нет? Вот об этом мне почему-то совсем не хотелось думать. Я только на миг представила, что я ей это скажу и какие у нее будут глаза, и сразу тряхнула головою, прогоняя мысль. Было в этом что-то жуткое.
Да и зачем мне такое говорить, если я сама не знаю наверняка? Разберусь, решила я. Не буду торопиться. Со временем понимание само придет. Пока я, наверное, слишком мало ее знала, чтобы делать какие-то выводы. Сердце и мозг сами запутались. Им нужно свободно вздохнуть.
Поэтому я закрыла глаза и, поскольку сон не шел, в очередной раз начала прокручивать в памяти день, стараясь на сей раз мыслить не урывками, а поэтапно – хоть как-то упорядочить то, что творилось в голове и на душе.
Парк. Ее появление всегда было внезапно, стремительно, молниеносно – не успеваешь морально подготовиться. И говорила она о неожиданных вещах. И делала то, что нельзя предугадать. Наш с ней танец был похож на ураган: так же быстро кружились, то же самое происходило в сердце – бешеный хоровод эмоций. Оно билось еще сильнее, чем сейчас (и что оно на ночь глядя никак не успокоится?). Если вспомнить, Анжела полностью завладела мною. А потом поцелуй, как продолжение танца… Ну что я могла сделать? Да и вообще… он был таким жгучим, захватывающим, от него в дрожь бросало и колени подкашивались. Я слегка улыбнулась сама себе: видимо, танцы – это моя судьба, раз даже поцелуи в них рождаются. До этого я целовалась только со своими партнерами по бальным танцам в городке: все было так красиво, они мне казались изящными молодыми людьми, они дарили мне цветы и водили в кино, наши прогулки по городу были такими романтичными – самая романтичная романтика из того, что мне довелось испытать. Другого я не знала, только мечтала порою о сильных, захватывающих, пронзающих насквозь чувствах, о которых пишут в книгах. Но мальчики исправно за мной ухаживали, не давая повода к нареканиям. И так получалось, что с каждым новым партнером (всего их сменилось трое) у меня начинался легкий роман – да и могло ли быть иначе, ведь танец – это сама прелюдия! Между тобой и человеком, с которым танцуешь, возникает невидимая и неизбежная связь, которой невозможно противиться. Она-то и послужила причиной… Мы украдкой целовались, и мне казалось, что я влюблена. Легкий флирт или назревающее чувство? На этот вопрос я не могла тогда ответить. Все было очень невинно и прелестно. Меня целовали в губы – так осторожно – и мы гуляли и танцевали... Вот так все и было.
А еще раньше меня поцеловал мальчик, имени которого я уже давно не помню, с которым мы танцевали на утреннике в детском саду. Невинный детский поцелуй в щечку – но я еще долго после того случая ходила, задрав нос от гордости.
Все это танец, все он!
Но ничто из ранее происходящего со мною не могло сравниться с поцелуем Анжелы. Ничто не набрасывалось на меня смерчем. Ничто не заставляло терять чувство ритма. А она вот заставила.
И я не могла бы сказать ни одного «нет», даже если бы захотела, – и чего бы она ни захотела. Холода я не чувствовала, но греться пошла беспрекословно. Стеснялась, но ванну по ее настоянию приняла. О, как же мне было неловко… Я еще раз вспомнила взгляд, которым она на меня смотрела, и содрогнулась от того, каким ярким и хищным он был. Он все выражал. Я просто не хотела понимать.
А вообще странно, вдруг подумала я, что она не набросилась на меня еще в ванной. Сдержалась.
Зато что потом произошло… Огонь, вот с чем все ассоциировалось. Балки, подпиравшие здравый рассудок, сгорели и рухнули. Ее тело обжигало. Все то, что она делала, превращало в пар и уносило наверх. Мы сливались, как два расплавленных металла. Такого у меня ни с кем не было. Первый опыт… Вот каким он стал у меня.
Ведь она умудрилась сделать так, что я перестала стесняться.
Робость вернулась лишь потом, когда пришли ее родители. И когда мы сидели рядышком на кровати за компьютером, я продолжала чувствовать себя неловко. Слишком уж близко она была – и физически, и не только.
Она сказала, что все для меня сделает. От меня требовалось только быть с ней. Вообще, мне и не надо ничего. Но смогу ли я быть с ней? Почему бы и нет, в конце концов. Да, это все очень странно. Но зато так захватывает… Да и как по-другому? У меня ведь нет причин не быть с нею.
Засыпая, я вспоминала запах осеннего парка после дождя и вкус губ Анжелы.
Сырым и серым утром лишь листья, еще не потерявшие свой осенний цвет, бросались в глаза. Люди были такого же цвета, как улицы, асфальт и стволы деревьев, как элементы унылого пейзажа – только движущиеся. Я смотрела по сторонам и воображала себя единственным ярким пятном среди скучной серости под мокрыми облаками, и только моя душа пела громкую песню, которую никто не в состоянии был услышать – она не предназначалась для бесцветных. Грустная это была песня или веселая, я и сама не знала – скорее, веселая, потому что на свое настроение я жаловаться не могла. Во мне все бурлило, хотя я и шла спокойно, не выдавая взволнованности, – однако была уверена: еще не все. Далеко не все. Что же должно произойти со мною после вчерашнего сумасшедшего дня? Изменится ли теперь моя жизнь? Я думала, что изменится. Только не представляла, как.
После пар за мною должна была зайти Анжела, и я изо всех сил старалась сосредоточиться на занятиях, чтобы не дать смятению овладеть собою. Уж для этого у меня еще будет время. Анжела была для меня источником волнения. Даже вдалеке от нее нельзя было успокоиться – что уж говорить о тех моментах, когда она рядом. И как мне теперь стоило себя вести? Я и слов-то никаких придумать не могла, когда представляла нашу сегодняшнюю встречу. Наверное, все должно было решиться само собой. И зачем только заранее об этом размышлять? Лучше лекцию послушать. Полезнее.
Кое-как умудрившись не выпасть в окошко на паре, равно как и не привлечь к себе излишнего внимания, я отсидела положенные часы; к выходу я шла не спеша, обуреваемая смешанными чувствами: радость, тревога, предвкушение, наряду с желанием остановить мгновение и учащенным сердцебиением. Я знала, что Анжела ждет меня вот тут, рядом, за дверью.
– Привет.
Голос возле уха заставил меня вздрогнуть и остановиться.
– Привет, – тихо, почти шепотом ответила я – собственный голос куда-то делся. Я кашлянула, чтобы прочистить горло.
– Пойдем?
– Ага.
И только когда мы тихонько двинулись по улице, я удосужилась обратить внимание на то, что происходило вокруг – и сощурилась: из-за серых облаков выглянуло осеннее солнышко, немного грустное, но все равно улыбающееся. Мокрый асфальт заискрился, словно усыпанный золотыми песчинками, небо вдруг стало ярче, у улицы появились и другие цвета, кроме серого. Даже дома будто расправили плечи и заулыбались фасадами, будто престарелые щеголи, желающие произвести впечатление на дам. Секунду я смогла не смотреть на Анжелу, спокойно идущую рядом с легким рюкзачком на плече, – кстати, подумала вдруг я, у нее такая прямая и в то же время естественная осанка. И походка свободная и красивая: идет, как не касаясь земли.
Да я и сама земли не чувствовала: шаги свои я могла ощутить только по звукам, которые приглушались шумом проснувшихся от долгожданных лучей улиц.
– Солнышко, – пробормотала я, глядя в небо и щурясь.
– Здорово. Хотя оно совсем уже холодным становится, но все сразу таким ярким делается, – Анжела посмотрела мне в глаза, и я как по команде перевела взгляд на нее. – Или это так, потому что ты рядом.
С этими словами она взяла меня за руку, так спокойно – а я чуть не подпрыгнула.
– Куда пойти хочешь?
– Гулять? – предположила я. Руку жгло.
– Ну конечно, – улыбнулась она своими голубыми глазами, – у меня есть мысль. Как ты смотришь на следующий маршрут: поедем в центр, я расскажу и покажу все, что тебе может быть интересно, а потом мы вдоль набережной спустимся вниз, к мосту. Идти прилично, но нам ведь не страшно, правда?
– Правда, – подтвердила я.
– Только давай сначала пообедаем. В центре как раз кафе одно есть, думаю, тебе понравится.
И мы направились к остановке. Руки моей Анжела не выпускала – и через несколько минут кожа привыкла, и так сильно жечь перестало.
Глава 19.
Сердце мое все не прекращало колотиться: похоже, оно поймало новый ритм. Так всегда бывает со счастливыми людьми? Получается, что счастье – это мотор. Двигатель, который не может не быть вечным – так хотелось в это верить.
Вот он-то и двигал мною, когда я взяла Алису за руку по пути из университета. Вообще-то мне хотелось обнять ее, прижать к груди и не выпускать – но мы все-таки гуляли. А обнять ее у меня еще будет возможность, и не одна. Теперь я всегда могу это сделать.
В кафе мы сидели прямо у окна – точнее, его можно было бы назвать прозрачной стеной, настолько оно было огромным. Я всегда любила его, во-первых, за замечательный вид – летом фонтаны и цветы, зимой открытый каток на площади, здания позапрошлого века, красивые в любое время года, и там, дальше, угадывалась набережная. Мимо ходят люди – очень разные; и когда я бывала здесь одна, мне нравилось наблюдать за прохожими и придумывать их историю жизни по взгляду, брошенному мимолетом, по походке, по одежде, по улыбке или ее отсутствию, по их спутникам… Сколько, оказывается, судеб в городе. Мимо проходят, а никто и не замечает. Невысказанные истории, о большинстве которых никогда не напишут книгу – хотя они бывают интереснее, чем многие опубликованные.
Во-вторых, здесь была приличная и недорогая еда. И хороший кофе. Да и официантки расторопные.
– Тебе нравится? – конечно, это было для меня важнее всего.
– Здесь так солнечно, – Алиса огляделась вокруг, и на лице ее я прочитала, что ей действительно нравится, – так просторно.
Ощущение простора создавалось за счет большого окна, у которого мы и устроились. Солнечные лучи играли в волосах Алисы, образовывая вокруг ее головы золотой ореол, переливающийся и волшебный. Ты у меня такая красивая, такая сказочная, подумала я, улыбнувшись своей возлюбленной. Когда любишь человека, мир принадлежит только двоим, и эти двое вправе сделать его таким, каким он им нравится. Захотят сказку – будет сказка; захотят приключения – так найдут; захотят музыки – вселенная разольется нотами, несравнимо прекраснее тех, что могут сыграть земные музыканты. Главное – любить. А я тебя люблю больше всего на свете, Алиса. Ты мое солнце, моя песня, мой свет и мое тепло. Ты заполняешь весь мой мир, постепенно становясь им. Мои мысли – только о тебе. Я сдвинута на тебе, и как же мне это нравится.
Мы заказали обед и кофе, но потребности в еде я не испытывала; я даже не заметила, как принесли тарелки. Алиса ела, смущенная моим взглядом, а я не могла оторвать от нее глаз, потому что в ней все было прекрасно: то, как она держит вилку, как убирает волосы за ухо, чтобы не мешали, как осторожно, чтобы не обжечься, делает глотки кофе, как смотрит на меня – а потом вновь отводит взгляд… Неужели она все еще не привыкла к мысли о том, что мы вместе и что ей нечего меня стесняться? Да, пожалуй, это у меня все происходит слишком быстро. Не каждый так сможет. Ей необходимо время, чтобы осознать все до конца. И чтобы она сама для себя решила, что смущаться здесь нечего – ведь я люблю ее.
А я была так счастлива просто любоваться своим осенним цветком в золотистом свете последних лучей и якобы ненароком касаться под столом ее ноги своею. Так невинно и так волнующе. И еще мне казалось, что я чувствую ее запах. Даже не касаясь ее кожи…
– Вкусный кофе? – полушепотом спросила я, чтобы услышать ее голос.
– Да, – так же тихо ответила она, моя милая, моя светлая, – обычно я пью кофе по утрам. Никогда бы не подумала, что вечером он еще лучше.
– Нам еще целый вечер гулять, – улыбнулась я, – так что заряжайся энергией. И не бойся, что потом не уснешь: находимся мы как следует, уж это я тебе гарантирую.
– Куда сегодня пойдем? – смущение из ее глаз исчезло, уступив место любопытству. Ей нравится со мной. В этом я была уверена на сто процентов.
– Можно снова по набережной погулять. У меня мало твоих фотографий, – подмигнула я, – да и посмотреть есть на что. Мы же в прошлый раз только до моста дошли.
– Здорово!
Как же я любила огонек в ее зеленых глазах. Словно душу освещал.
В кафе играла тихая, расслабляющая музыка, совсем осенняя, как солнце за окном; и я подумала о том, как хорошо было бы сейчас пригласить Алису на медленный танец, почувствовать ее теплую ладонь, частый пульс и ароматное дыхание, и неторопливо кружиться, не замечая никого, ничего на свете. Но тут же в памяти моей всплыл эпизод нашего первого – и пока последнего – танца в парке, дикого и сумасшедшего, танца эмоций и страстей, танца осенней бури, разыгравшейся в моем сердце и поглотившей меня с головой. Танца, с которого началась история моего признания. Который разрушил стену между нами. Который сделал ее моей.
Понимаю, почему ей так нравилось танцевать. В танце можно разговаривать без слов. Танец передаст то, что ты боишься выразить иначе. Танец – это выход для всех твоих чувств, самых глубинных и непознанных до конца даже тобою.
Но сейчас было не время и не место. Я хотела остаться с ней наедине. Каким бы милым ни было кафе, однако оно не могло предоставить нам такой возможности.
Дождавшись, пока Алиса пообедает и допьет кофе, я отодвинула почти нетронутую тарелку и остывшую чашку, позвала официантку и расплатилась по счету, несмотря на протест Алисы.
– Пожалуйста, позволь мне угостить тебя. Я очень прошу, – сказала я, глядя ей в глаза, и накрыла ее руку своей, когда она сделала попытку достать кошелек. Алиса покраснела и вновь отвела взгляд.
– Не пойми превратно. Я же пригласила тебя, – ободряюще улыбнулась я, и она перестала возражать, понимая, что спорить со мной бесполезно.
Мы не спеша прошли по центру, направляясь к набережной, и я показывала Алисе нравившиеся мне дома и улицы, изо всех сил вспоминая то, что знала о них; улыбка на лице моей любимой разливалась сладким теплом в груди, и мне хотелось продолжать говорить, рассказать ей все возможное о мире и о себе, чтобы только эта улыбка никогда не покидала ее нежных губ.
А потом перед нами открылась набережная, и прогулку мы продолжили вдоль реки, кажущейся теперь такой холодной – хотя и не менее красивой. Ветер стал еще сильнее, так что мы невольно втягивали головы в плечи, и тогда я взяла Алису за руку. Неиссякаемый источник тепла. Правая рука у меня совсем окоченела без перчаток – а левой было жарко. Так мы и шли, рука об руку, то молча улыбаясь, то разговаривая замерзшими губами; и, признаться, я с превеликим удовольствием погрела бы и их с помощью Алисы.
– Ты сегодня без фотоаппарата? – спросила она после продолжительного молчания с обеих сторон. Только после ее вопроса я огляделась по сторонам как следует – до этого я видела лишь Алису. И правда, хорошие снимки могли бы получиться: солнца уже не видно, до наступления сумерек еще есть время, освещение ровное, глаза не режет. И облака очень красивые, жемчужно-золотистые, особенно там, где сливаются с рекой.
Но ведь есть на свете вещи прекраснее.
– Я сегодня не фотограф, – я крепче сжала ее руку: почувствуй мой пульс, Алиса. Мое сердце бьется для тебя.
– А кто же? – как я любила этот тихий, слегка смущенный голос!
– Твоя спутница. Твоя собеседница. Твой гид, – произнося эти слова, я смотрела ей в глаза, не отрываясь, уже осознав эффект, производимый на нее моим пристальным взглядом, – твоя пара.
Я не ошиблась. Алиса действительно покраснела – но на этот раз не потупила голову, продолжая глядеть на меня. И это согрело меня еще лучше, чем ее теплая ладошка.
– Хорошо, – прошептала она, – пусть будет так.
Тогда я обняла ее за плечи и крепче прижала к себе, почти касаясь ее щеки своею. Моя. Не отпускать бы тебя никогда…
Идти рядом с нею я могла бесконечно, не чувствуя ни холода, ни усталости, при свете дня и во тьме ночи. А темнело быстро, поэтому последнее легко было осуществить. Река таинственно и преувеличенно глубоко блестела в свете зажегшихся фонарей, коварно маня подойти поближе и заглянуть в ночные волны – а вдруг там ждет тебя подводный мир?
– Расскажи мне еще историю, – попросила Алиса, как ребенок, который не желает ложиться спать, не услышав сказку, – ты столько интересного знаешь.
Ну это ты преувеличиваешь, душа моя, подумала я. Я вовсе не сказочница и не историк. Подумаешь, услышала от меня пару фактов и пару выдумок. Хотя… для тебя и еще расскажу. Сколько пожелаешь.
– Места узнаешь? – спохватилась я. Похоже, сказка сама собой расскажется.
Она перевела взгляд с реки на берег.
– Кажется, узнаю. Мост и вон тот дом в отдалении, его плохо видно, но он знаком мне. Это из истории про купца и его дочь, так?
– Ага, – кивнула я, – про дочь, которая бродит вдоль реки по ночам, заглядывает в окна, ищет своего любимого, а натыкается постоянно на кого угодно, кроме него.
– И часто она натыкается?
– А вот и проверим, – сама я еще ни разу не видела девушку-призрака, – но ты в любом случаем не бойся, она ничего плохого не сделает, даже наоборот. Если честно, мне бы хотелось получить ее благословение. Тогда у нас все будет еще лучше.
– Так давай ее поищем, – просто предложила Алиса.
– А что, давай. Обычно она сама всех находит, но еще ни разу не нашла нужного ей человека. Надеюсь, мы будем более успешны, – я улыбнулась и быстро направилась к старому дому, не выпуская руку Алисы из своей.
Глава 20.
– Не боишься? – шепнула мне Анжела, когда мы приближались к заброшенному зданию. Как же быстро стало темнеть! Уже совсем ничего не видно. Сама набережная вдоль реки еще как-то освещалась, а чуть вглубь – хоть глаз выколи. Анжела держала меня за руку крепко, словно боясь потерять в темноте. А я уже так привыкла к ощущению, что без нее мне стало бы холодно.
– Зачем бояться? Мы с тобою ведь не богатые злодеи, – я вспомнила, кого проклинает призрачная дочь купца.
– Да и вообще не злодеи. И совсем не богатые, – хмыкнула Анжела, – ни по каким параметрам не походим. Хотя нет. Подходим. Но только не для проклятия, а для благословения.
Ее намерения казались серьезными; интересно, верила ли она в легенду по-настоящему? Все может быть. Так сильно было ее желание встретиться со сверхъестественным, чтобы у нас все было хорошо… У влюбленной пары. Странно звучит по отношению к нам, подумалось мне. А потому я вздохнула и предпочла переключиться на другое. Сейчас были дела поважнее.
– Вроде все тихо, ничто не мелькает, – тихо сказала Анжела, когда мы приблизились к дому. – Интересно, а как она должна быть одета? Может, вся в черном – тогда ее проблематично будет разглядеть.
– Все равно, тут так тихо, что любое движение будет заметно, – возразила я, – а потом, как бы она ни была одета, лицо у нее все равно белое, а кожа мерцает в ночи даже при отсутствии освещения.
– Верно, как твоя, – тут же ответила моя спутница, и во мраке я разглядела ее улыбку, – ну так давай затаимся. Может, она как раз в это время подходит к своему бывшему дому.
– И тут мы выскочим и напугаем ее?
– Зачем? Мы тихонько выйдем, и она нас благословит, – усмехнулась Анжела, – ну так что, прячемся?
– Давай, а где?
Мы обогнули дом с торца и встали у стенки, под окном, которое выходило на противоположную от набережной сторону, на дома в отдалении – высокие, современные, с бесчисленным множеством горящих глаз. Каким же унылым и одиноким казался дом купца! Словно доживающий свой век старик. Тоскливо было бы здесь в одиночестве, в черном пятне среди мерцающих недостижимых огней реки с одной стороны и человеческого жилья – с другой. А тут только темнота, промозглая речная ночь, влажная земля и холодный бетон. Даже небес почти не видно – лишь очертания когда-то жемчужных облаков, ставших теперь такими же печальными, как старый дом, пахнущий сыростью.
А с Анжелой было не то что не тоскливо, но даже не так холодно. Ее улыбка уверяла меня в том, что жизнь прекрасна; ее ладонь давала почувствовать, что человеческое тепло сильнее северного ветра. Я ощущала себя ребенком, играющим в прятки: совсем чуть-чуть страшно, как на темном чердаке, даже не столько страшно, сколько волнительно; и душу наполняет азарт, а сердце бьется быстрее. Ах, нечасто же мне доводилось гулять по пустым темным набережным, где нет почти ни души, только призраки бродят где-то рядом, да ветер дует в ухо. Но это было ничуть не хуже походов на солнечную речку и тепла утопающих в зелени берегов, дарящих ощущение беззаботности и легкости бытия. Просто красота в них другая. Эти две красоты не сравнить.
– Вот отсюда, наверное, она и убежала, – Анжела продолжала говорить шепотом, словно мы делились страшной тайной, и нас кто-то мог подслушать. – В такую же холодную ночь.
– Еще не ночь, – возразила я, – ночью темнее будет.
– Ты права, сейчас только вечер. Но уже хоть глаз выколи. Или у тебя зрение привыкло?
– Привыкло немного. Но девушку я пока не увидела, – улыбнулась я.
– А я увидела, – она хитро прищурилась, – только это не дочь купца. Одна-единственная девушка здесь, возле старого легендарного дома, живая и теплая, и гораздо красивее, чем печальный призрак.
Она порывисто привлекла меня к себе и сжала в объятиях настолько крепко, что стало трудно дышать – и откуда только в ней, такой хрупкой, столько силы?
– Я так тебя люблю, – пробормотала она мне на ухо, – очень-очень. Я бы с ума сошла, если бы ты не стала моей.
Я еле вздохнула, но ответить ей не смогла. Да и что я должна была сказать?
– Всегда буду помнить каждую минуту с тобой. Это лучшие моменты в моей жизни. Знаешь, Алиса, я думаю, что когда мы вместе, мне больше ничего другого не надо. Я больше ни о чем и не мечтаю. Только хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.
– А разве можно ни о чем не мечтать? – еле слышно прошептала я, не уверенная, что она меня услышит за свистом ветра.
Однако Анжела услышала.
– Ты и есть моя мечта. Ты рядом со мной. Что же еще мне нужно? Моя мечта живая, из плоти и крови. Поэтому нельзя сказать, сбылась она до конца или нет. Ответь мне сама: как ты можешь сбыться?
И правда, подумала я. Как?
– А ты не решила, о чем мечтать? – спросила она, поняв, что я не собираюсь нарушать воцарившееся молчание.
– Я… Ну…
Мысли во мне закрутились. Как порою сложно однозначно ответить на простой вопрос.
– Да вообще много о чем. Нельзя сказать, что есть одна идея-фикс…
Я замолчала и прислушалась, а Анжела подняла указательный палец в знак внимания.
– Тоже слышала?
– Вроде бы…
Тишину осеннего вечера нарушал только свист ветра да шум реки. Но нам обеим показалось, что в эти однородные звуки вмешалось что-то другое, быстро, всего на секунду, так что мы толком и расслышать-то не успели.
– А что это может быть?
– Не знаю. Похоже на чей-то голос.
Мы вновь затихли. Теперь к песне ветра добавился стук сердца. В этот момент я не знала, верила я в легенду или нет – вообще, когда я была с Анжелой, трудно было сказать, во что я верю. Когда мы шли сюда, набережная была пуста, но кто знает! Может быть, не мы одни любим гулять по темным холодным берегам в поисках уединения… и благословения призрачной девушки. Скорее всего, так оно и есть. Но пульс только учащался.
Из-за стены дома, где мы нашли свое убежище, не было видно реки – а звук, по всей вероятности, исходил именно оттуда. Ветер по-прежнему перекрывал его, но это не были звуковые галлюцинации: мы ведь обе слышали. Я невольно усмехнулась: в голове сам собою нарисовался образ в черном платье, с бледным лицом, опущенными долу глазами и русыми волосами, выбившимися из-под черного платка, растрепавшимися на ветру. Она медленно двигалась, и ноги ее не касались земли, а руки висели по бокам, как плети. Вот-вот поднимет лицо…вот-вот взглянет на меня… Страшно. Нелепо-то как, подумала я, – а все равно сердце замирает.
Стоя неподвижно и боясь лишний раз вздохнуть, я напряженно всматривалась в темноту тихого вечера, навострив уши – и мне уже казалось, что неизвестное приближается, совсем рядом, сейчас обойдет дом и окажется перед нами, резко, нос к носу… По коже побежали мурашки, теперь вовсе не от холода…
И я охнула, когда плечи мои внезапно оказались в теплом кольце рук, а щеку согрело дыхание. Анжела обняла меня сзади, прижавшись к щеке губами, и от нее пахло речной свежестью и легкими духами. На удивление, я сразу же расслабилась, хотя в анжелиных объятиях мне это редко удавалось. Но сейчас… кругом так пусто, одиноко и непонятно. А еще холодно. Как тут не прильнуть к живому теплу…
– Боишься? – когда мне так шепчут на ухо, у меня по всему телу дрожь проходит. Одним словом, теперь я вся была как осиновый лист: низкая температура ночи, волнение и жаркие слова на ушко – да как я до сих пор на ногах стою? Нет, не совсем стою: до меня дошло, что я почти всем весом опираюсь на Анжелу, прислонившись к ней спиной и греясь в ее объятиях. А она ничего, держит. И еще крепче сжимает.
– Нет, – я ответила чуть громче, опасаясь, что ветер меня перекричит. – Просто жду. Должно ведь что-то появиться.
– Непременно должно, – она не повышала голос, – вот сейчас… еще мгновение…
Мы стояли так не мгновение и даже не два. Уже молча. Просто обнимаясь и согреваясь.
И когда мне было уже совсем хорошо и спокойно, все и свершилось. Тайное стало явным – и как раз в такой неподходящий момент…
– Нда, – процедила Анжела сквозь зубы, – вот оно что.
Выглядывая из-за угла, я увидела, как от реки к нам приближается невысокий силуэт странной походкой, то ли танцующей, то ли покачивающейся. Черная или серая одежда не сливалась с ночью, а мерцала в едва добиравшемся сюда свете фонарей; длинное нечто, платье или плащ, ветер так и пытался разорвать в клочья. Однако фигура все так же шла к дому, похоже, не обращая внимания на ветер и холод, даже не пытаясь плотнее закутаться или вжать голову в плечи – а вот лично мне было холодно глядеть на нее.
Разглядеть ее лицо в темноте было проблематично.
Однако я поймала себя на том, что плотнее прижалась к Анжеле, стиснув ее ладони замерзшими пальцами.
Момент длился бесконечно долго – похоже, я сама его растягивала, – но вот фигура приблизилась к дому, и звук, вклинивавшийся в свист ветра, стал более отчетливым. Это бормотала подходившая к нам старуха в ветхом летнем пальто, совсем не подходящим для такой погоды, разваливающихся туфлях, с растрепанными седыми волосами. Только платок на ее голове был совсем как в моем воображении: черный, мрачный. Она шла, не глядя на нас, странной походкой (может, из-за сбитой обуви?), и невнятный поток слов теперь не прекращался ни на секунду.
Я громко выдохнула – оказывается, все это время я задерживала дыхание. Вот глупости какие…
– Это кто? – спросила я у Анжелы.
– А… ну, еще одна местная легенда, – она хихикнула и чмокнула меня в щеку, не разжимая объятий.
Бояться было нечего.
Глава 21.
Какой же восторг охватывал меня, когда я тебя обнимала! Сколько эмоций, тепла и души вкладывала я в это действо, сколько радости я испытывала, какой богатой и насыщенной казалась мне жизнь! Ну и что, что мы были одни в холодном ветряном вечере, когда и фонари-то толком не светили? Ну и что, что с реки до нас долетал промозглый воздух, стараясь забраться под одежду и лишить кожу чувствительности? Какие же это пустяки по сравнению с тем, что мы были вместе и ты согревала мое сердце! А еще ты волновалась, и по коже твоей бегали мурашки, и мне хотелось целовать тебя, сжимать в объятиях, не позволяя отойти ни на шаг, защищая от всех реальных и нереальных опасностей, от выдуманных призраков и невыдуманных людей, от ветра и от реки, от старого дома и тусклых огней… Я не кривила душою. Я действительно на все готова была ради своей любви.
И как же интересно было ей рассказывать обо всем на свете! Она была воистину благодарным слушателем; с ней хотелось говорить. Ни в чем из того, что я ей поведала, она ни разу не усомнилась; каждую историю воспринимала, как нечто по-настоящему захватывающее. Вот и сейчас: прижимая ее к себе, я чувствовала охватившее ее предвкушение – сейчас что-то случится, выстукивало беспокойное сердце. Ах, неужели она и вправду верила, что сейчас появится утопленница из городской легенды? Или же она тайно считала ее добрым знаком? Алиса, Алиса… Ты сама достойна звания легенды. Моей легенды.
И когда я услышала доносившиеся до нас сквозь шум ветра звуки непонятной природы, во мне все всколыхнулось: это я была права или ты? На мгновение я сама поверила в призрак дочери купца. А вдруг она существует? Вроде бред, но какой же красивый!
Алиса вернула меня к реальности: когда она плотнее прижалась ко мне спиной и сжала мои ладони, я подумала, что вовсе не важно, есть призрак или нет. Есть Алиса, и это единственное, что играет для меня значимую роль. Пока она так близко, я любую нечисть приветствую улыбкой.
Мгновение, второе, холодный ветер и горячее дыхание, громкое сердце, дрожащие пальцы… Я люблю тебя. Я хочу тебя. Стиснуть бы тебя до боли, чтобы еще сильнее почувствовать… что? Твое тело? Твое тепло? Твое присутствие? Не знаю… просто мне так хотелось. Меня захлестывали волны аромата твоих духов. Я теряла рассудок.
И вернул мне его совершенно неожиданный персонаж.
Я мысленно выругалась: испортить такой момент! К старому дому, пошатываясь и пританцовывая, приближалось бормочущее существо в лохмотьях, совсем не чувствующее холода. В тот же миг я почувствовала, что напряжение в мышцах Алисы ослабло: встреча с чудом не произошла. Но и ничего страшного не случилось.
Старуха эта появилась в городе, когда я еще школьницей была. Точнее, в городе она, быть может, и до этого жила – но замечать ее стали позже: когда она лишилась рассудка. Конечно, кто в здравом уме и твердой памяти будет шататься по улицам, распугивая несведущих прохожих своим бормотанием! Одета она была все время в одно и то же (или нам так казалось, потому что тело ее все время прикрывали темные однотипные балахоны?), никогда не показывалась простоволосой, смотрела куда-то сквозь людей, как будто что-то видела вдали – такой взгляд свойственен безумцам.
На набережной ее частенько видели: она могла бродить вдоль реки в зной и холод, в дождь и снег, и ничто из происходящего вокруг ее не волновало. Никто не знал наверняка, где она живет, никто не знал, прекращает ли она когда-нибудь бродить по городским улицам. Может, она и не спит никогда?
Потому я и сказала Алисе про очередную местную легенду.
Старуха подошла к дому и остановилась, подняв голову; было как всегда непонятно, куда устремлен ее взгляд. Нас она, похоже, вообще не замечала.
– А что она говорит? – тихо поинтересовалась Алиса, немного подавшись вперед, словно пытаясь расслышать. Я поймала себя на том, что все так же крепко держу ее – и разжала объятия, как бы досадно мне ни было. Дань любопытству платит каждая женщина – так зачем ее удерживать?
– Не знаю. Не вслушивалась, – честно ответила я.
Видимо, наше перешептывание все же привлекло внимание старухи, потому что случилось совершенно неожиданное: я и моргнуть не успела, как глаза ее оказались устремлены прямо на меня. Или на Алису? Не знаю… Мне показалось, именно на меня.
Жуть, аж мороз по коже пробежал.
Взгляд ее показался мне на удивление осмысленным: пронзительно-черные глаза, из тех, по которым совершенно невозможно понять настроение человека, и которые, если их обладатель на тебя долго и пристально смотрит, вызывают, по меньшей мере, чувство беспокойства.
Старуха смотрела на меня недолго, но в душу мою какими-то неведомыми путями пробрался страх. Что это она? Может, совсем рехнулась и кинется сейчас? Не помню, чтобы она вообще удостаивала кого-то своим взглядом, будь то на улице, в автобусе или в парке. Так почему же сейчас мы стали исключением?
Я чуть было не попятилась и Алису за собой не потащила.
Мою любимую, кстати, взгляд «легенды» совсем не испугал: она с любопытством глядела на нее в ответ, точно ожидая, будто она что-то скажет именно ей.
А ведь так и случилось.
Помолчав несколько секунд, старуха вновь начала бормотать – и бормотание ее тоже было устремлено не в пустоту, как и взгляд. Да что сегодня с ней творилось? Или вечер какой-то особенный? «Особенный», – ответил на этот вопрос мой внутренний голос.
Потом она умолкла, перевела взгляд с нас куда-то на многоэтажные дома поодаль, прошла мимо нас – мы лишь проводили ее глазами – и удалилась, снова начав бормотать что-то себе под нос.
– Чокнутая бабка, – процедила я сквозь зубы, когда она была уже на порядочном расстоянии от нас, – и нужно же было ей вклиниться…
– Анжела, – вдруг прошептала моя любимая, согревая меня дыханием, – а вдруг это она и есть?
Я обернулась, чтобы вопросительно взглянуть на нее; темно-зеленые глаза с расширившимися зрачками были полны волнения.
– Вдруг это дочь купца? Вдруг она так и состарилась на тех берегах, где произошла трагедия?
– Состарилась, так и не найдя свою любовь? – Я задумчиво поглядела вслед старухе, которую уже почти полностью поглотила осенняя мгла. – Знаешь, Алиса, это было бы слишком грустно.
– По-твоему, лучше быть вечно молодой, вечно неприкаянной? – Ее голос подрагивал – от холода или смятения, сложно было сказать.
– Так легенда красивее звучит, – вздохнула я. – А вообще, если подумать, любой вариант страшен. Лишиться рассудка, так и не обретя то, ради чего жизнью готова была пожертвовать… И надежда, должно быть, давно умерла. Как после этого благословлять кого-то – ума не приложу.
Настроение было уже не то, что до встречи с сумасшедшей старухой. Неприятный осадок замутнил сердце, и только близость Алисы внушала уверенность, что все это продолжает оставаться только страшной сказкой.
– Нам не разобрать, что она про себя говорила, – прошептала Алиса, – может, это были добрые слова…
Я не стала ее разубеждать. А вообще, насколько мне было известно (и, судя по моим наблюдениям), слова этой старухи, как и взгляд, никого конкретно не касались. Бормочет что-то себе под нос, да и бог с ней, – так обычно думали люди. И вот – на тебе… Повезло, называется.
– Да какой с нее спрос, – я улыбнулась и вновь коснулась губами ее прохладной щеки, – нам в любом случае хорошо вместе, какими бы ни были ее слова. Откуда этой бабке знать про нас, – я подмигнула Алисе, взяла ее за руку и повела прочь от старого дома, несколько не оправдавшего наших надежд.
– А с настоящим призраком как-нибудь в другой раз встретимся, – пообещала я, когда мы дошли до набережной, – ведь не в последний раз гуляем.
– Думаю, что не в последний, – опять любимая улыбка осветила ее лицо; я не удержалась и на пару секунд остановилась, чтобы легонько поцеловать ее в мягкие губы.
– Давай походим, чтобы согреться. Не устала? Тогда быстрым шагом! Догоняй, – последний мой призыв был необязателен, ибо выпускать руку Алисы я не собиралась. Мы шли быстро, как на тренировке по спортивной ходьбе, выгоняя из тела холод, и Алиса улыбалась ночи, а я все никак не могла прогнать из мыслей безумную старуху – и на кой она мне так сдалась? Однако бывает, что вроде бы незначительная деталь заседает в мозгу накрепко, и поди избавься от нее – только еще больше думать о ней начнешь. Старуха и оказалась такой досадной деталью. Я вздохнула и смирилась: в конце концов, пока доберемся до дома, эпизод уже выветрится из головы. Или хотя бы впечатление от него.
По крайней мере, я на это надеялась.
А тучи за это время полностью заслонили небо, раньше времени превратив вечер в темную ночь без единой звезды. Народ на набережной закончился. Мы были совсем одни, попутчиками нам были лишь задумчивые фонари. Мы шли вниз по течению, прижавшись друг к другу, согревая горячим дыханием, а глаза моей возлюбленной блестели мягким и влажным светом.
– О чем думаешь? – прошептала я.
– О реке. Посмотри, она словно уносит с собой огни.
Вот еще за что можно было ее любить – за искренность. На вопросы она отвечала прямо, не задумываясь, не пытаясь показать себя с лучшей стороны или удивить собеседника. И потому каждое ее слово было так дорого мне.
– А мы их догоним, даже если не будем торопиться, – я остановилась и взяла обе руки Алисы в свои. – Моя прекрасная леди, позвольте пригласить вас на танец ночи.
– Это кто кого приглашать должен, – тихо улыбнулась та, – учись, студент.
Она первая начала двигаться – а я подхватила. Мы танцевали во второй раз, почти как там, в парке – тоже холодно и сыро, тоже мои неумелые движения выглядели забавно по сравнению с ее грациозностью; вот только теперь она была моей. И она об этом знала.
Танец был легким и воздушным, словно мы двигались на крыльях ветра, ставшего вроде бы тише. Алиса теперь нежно улыбалась, глядя прямо мне в глаза без капли смущения, а наши удлиненные тени плавно повторяли наши движения на мокром асфальте. Музыку для нас играли ветер и река, а еще стук сердец – и для моего слуха это была самая сладкая мелодия.
Потом я запнулась и сбилась, и, когда Алиса хотела поправить меня, сжала ее в объятиях и поцеловала. Она ответила – холодные губы, горячий язык… Мы крепко обнимали друг друга, ревностно оберегая от холода, и целовались, целовались до бесконечности, и звуки наших поцелуев растворялись в ночи, которая была только для нас.
Глава 22.
Анжела умудрялась из каждого вроде бы незначительного происшествия делать событие.
Вот что такое, казалось бы, прогулка по вечерней набережной? Так нет, она превратила ее в целый ритуал, в котором всякий предмет обретал смыл, река и ветер становились живыми, простые фонари – загадочными, сама ночь превращалась в туманную легенду. Даже сумасшедшая старуха покрылась мистическим налетом. А сама я стала словно бы принцессой. Смешно… Но мне на какое-то время действительно так показалось. Героиня сказки.
Было приятно, но несколько нелепо: Анжела, такая хрупкая девушка, практически преклоняет передо мною колено, как рыцарь? Образы в моей голове не увязывались. Это ведь перед ней должны преклоняться. Она – прекрасная дама.
Но она так себя вела, и ее было не изменить. Она обнимала меня и целовала. Она звонила мне каждый день, встречала из университета, провожала домой, приглашала в гости. Каждое утро, просыпаясь, я уже знала, что день грядущий мне готовит: Анжелу. Без нее не обойдется. Когда я направлялась на пары, она могла сделать короткий звонок, чтобы убедиться, что все у меня хорошо, и лишний раз сказать, что любит меня. Когда я сидела на лекциях, она писала мне сообщения. Когда я выходила из здания, она ждала меня у крыльца или чуть поодаль. Когда было относительно тепло и безветренно, мы шли гулять в парк, к Озеру; когда прохладнее – шли к ней, и я постепенно перестала смущаться, переступая порог ее квартиры. Некое чувство неизбежности охватывало меня всякий раз, как мы подходили к ее дому; а однажды она принялась целовать меня, как только мы оказались в подъезде – и я не помню, как мы тогда добрались до ее двери. Она фотографировала меня – по-разному, – и у нее уже скопилась целая коллекция моих снимков… зачем ей столько? Она давала мне читать понравившиеся ей книги, писала мне письма, чтобы вручить при встрече (как она объясняла, ей приятно будет думать, что я читаю их на ночь), продолжала устраивать мне прогулки по городу. Первый шаг всегда был за ней. Второй, третий – тоже. Иногда мне казалось, что я за ней не поспеваю – за ее действиями, мыслями, чувствами…
Анжела первой приветствовала меня после пробуждения. С Анжелой я засыпала (точнее, с телефонной трубкой в руке и ее голосом, тающим во сне). Я заметила, что почти перестала совершать привычные ранее вылазки с друзьями, потому что всегда и повсюду была она, а нам лучше было наедине. Никто не знал. Когда меня спрашивали, почему я не могу пойти туда и туда, я ссылалась на задания, на ремонт квартиры, на семейные обстоятельства – получается, я регулярно начала лгать, хотя и не сразу это заметила. А когда заметила – что я могла изменить? Ровным счетом ничего. Не могла же я сказать про нас. Почему не могла? А, не знаю. Не могла, и все тут.
Я привыкла, что она постоянно встречала меня после занятий. Я даже не спрашивала, в самом ли деле у нее учебный день постоянно короче моего. Но… все-таки щеки мои окрашивались румянцем всякий раз, когда я – так предсказуемо! – сталкивалась взглядом с ее голубыми глазами неподалеку от крыльца. Потом все проходило и забывалось – до следующего раза.
День за днем проходил для нас вместе, а я все никак не могла понять, что к ней испытываю. Странные чувства всякий раз, порою даже противоречивые: интересная, милая, замечательный собеседник, развитой, начитанный человек. Хорошо? Да. Но в то же время я замечала – или мне опять казалось? – что она боится отойти от меня хотя бы на шаг. Стоило мне задержаться на парах – она тут же звонила. Ей был полностью известен мой распорядок дня, и если что-то ускользало от ее внимания, она начинала нервничать – скрывая это, но ведь я не слепая. Хотя что это были за мелочи! Ведь ни с чем несоизмеримую часть моего времени занимала именно она. И я уже не могла сказать, хорошо это или плохо, коря себя за нерешительность и неспособность сделать четкий вывод даже у себя в голове, не делясь ни с кем. И как-то поймала себя на мысли, что и не пытаюсь прийти к логическому умозаключению. Мне по душе была такая неопределенность и отсутствие необходимости раскладывать события по полочкам. Лучше пусть так. Спокойнее для обеих.
Усталости от подобной ситуации я не испытывала; но однажды у нас заболел лектор, и нас отпустили раньше. Я написала sms Анжеле только тогда, когда вернулась домой, чем неприятно удивила ее: в голосе слышно было разочарование.
– Но ты же не сбежала бы с пары, – сказала я ей в свое оправдание, когда она мне позвонила. Хотя прекрасно понимала, что сбежала бы.
– Давай сейчас встретимся, – предложила она в качестве компенсации за потерянный шанс проводить меня в очередной раз.
– Мы ванную ремонтируем, – ответила я с сожалением, которого на самом деле не испытывала.
А когда положила трубку, впервые всерьез задумалась.
Во-первых, почему я солгала.
Во-вторых, почему я захотела сгладить эту ложь искусственным раскаянием.
В-третьих, почему я не позвонила ей после окончания занятий, укрывшись в квартире, как в крепости.
Думала долго, но опять ни к чему не пришла. Может быть, просто устала?
Хотя учебный год вроде только начался…
Мне срочно нужен был источник душевной гармонии. Я знала только один – и недавние события жизни побудили меня ускорить процесс.
Группа продолжающих в университете набралась. Была назначена точная дата начала занятий и их расписание. Днем я познакомилась с преподавательницей, вечером достала из чемодана свое красивое платье и с любовью рассматривала его, сидя на полу и представляя, как скоро, очень скоро, я вновь буду кружиться на сцене в пестром и плавном потоке музыки, яркий свет будет слегка слепить уже успевшие отвыкнуть глаза, а сердце будет радоваться и взволнованно биться. Наконец-то. Свершилось то, чего я ждала. Только танцуя я смогу прийти к согласию с собой.
Эйфория предвкушения заставляла меня чуть ли не прыгать от радости; я обняла платье и прижалась к нему щекою, прежде чем достать гладильную доску. А когда отглаженное платье, вызывающее во мне ностальгию, аккуратно висело на плечиках, я окинула его довольным взглядом – и, повинуясь спонтанно возникшему желанию, побежала к двери.
– Куда это ты на ночь глядя? – поинтересовалась мама, выглядывая из комнаты, где что-то говорил телевизор.
– К Анжеле нужно заскочить. Она мне книгу одну обещала – мне срочно надо для завтрашнего задания.
– Ну давай, только быстро.
Опять соврала, подумала я, выходя из подъезда. Но угрызения совести, начавшие было подтачивать меня, затихли в очередном приливе радости – а я, когда сильно радуюсь, совсем сумасшедшей становлюсь.
Это радостное сумасшествие и погнало меня в парк. На улице к тому времени уже стемнело, двор опустел, оранжевые фонари грустно смотрели на меня сверху вниз, но ведь они не могли побороть мой восторг. Аллеи в парке тоже были освещены – и ни души! – а вот боковые неасфальтированные дорожки темны дочерна. Однако путь мне был хорошо известен, и уж его я могла пройти хоть с закрытыми глазами.
Дождя не было пару дней, и грязь успела подсохнуть – как раз настолько, чтобы я не измазала обувь. Даже на берегу ничто не хлюпало под ногами. Сама водная гладь была спокойной, умиротворенной, заражая и меня своей невозмутимостью, поблескивая – странно, вроде месяца за облаками не видно, с чего бы ей блестеть? А может, это для меня таинственные лунные лучи были незаметны. Озеру виднее.
– Я придумала, наконец, – прошептала я, усевшись на корточки, поближе к воде, – Придумала, что пожелать, чтобы это было не глупостью. Я действительно очень-очень этого хочу.
Озеро смотрело на меня глазами темной мерцающей воды. Мелкое ведь, наверное. А таким глубоким кажется…
Не повышая голоса, дабы не разрушить гармонию тишины, я продолжила:
– Хочу танцевать. Всегда. Пусть никакие обстоятельства мне не помешают. Хочу танцевать превосходно, мастерски. Хочу ловить на себе восхищенные взгляды, как настоящий профессионал. Хочу сцену, цветы и поклонников, и залы собирать. Чтобы вокруг меня всегда звучала музыка. Научиться всему… и танцевать.
Вот, наверное, и все. Я шептала – но оно прекрасно слышало меня, даже если бы я говорила про себя. Оно же чувствовало желания.
И даже если все про озеро было ерундой, я все равно хочу танцевать. И буду.
На следующий день Анжела, забыв, кажется, о вчерашнем инциденте (по крайней мере, она ни разу о нем не упомянула), встретила меня у крыльца – и только. До начала долгожданных занятий у меня оставалось полтора часа, и это время она предложила потратить на спокойное кофепитие.
– Зарядишься энергией, – улыбнулась Анжела, взяв меня под руку. Мы направились к кофейне неподалеку от университета, месту удивительному благодаря его особенности сочетать в себе веселые компании студентов и впечатление изолированности каждого столика. Недостатка в посетителях кофейня не испытывала (владельцы хорошо выбрали расположение), молодые люди смеялись и громко разговаривали, но совсем нам не мешали: голоса звучали словно из другого мира, а мы слушали расслабляющую музыку, пили кофе и смотрели друг на друга. Голубые глаза были лучистыми и честными, как всегда – а я все равно не могла прочитать, о чем она думает. Да если бы и могла, то побоялась бы. Интересно, а в моих глазах можно увидеть, что происходит в моей душе? Какими они тогда должны быть? Наверное, мутными и беспокойными, с бегающим взглядом и прыгающими зрачками. Такими они хорошо отражали бы мое состояние.
Но Анжела сказала:
– Какие же у тебя красивые глаза. Похожи на звезды – если бы звезды были теплыми.
Значит, не отражают.
Глава 23.
А я окончательно помешалась на Алисе.
Она сама виновата? А нечего смотреть на меня с таким ангельским выражением лица… подставлять ветру свои мягкие блестящие волосы… задумчиво и изящно склонять голову, демонстрируя нежную шею… говорить со мной так мягко, тепло, искренне…
Ах, да я и жизни своей без нее не могла представить. Как мог человек за такое короткое время завладеть мною без остатка? Она стала моим временем, моей целью, моим стремлением. Я хотела всегда быть с Алисой, проводя с ней каждую секунду, не тратя такие драгоценные минуты на всех остальных, больше ненужных и неважных; и порою меня посещали безумные мысли и сны. Украсть ее, как невесту в стародавние времена, уехать далеко, туда, где нет никого, кроме нас, и жить вместе долго и счастливо, дыша одной лишь любовью.
Понимала – бред. Но до чего же красивый бред. Если это было безумием, то я не хотела вновь обретать здравый рассудок. Мне претило само понятие трезвости – ведь я была пьяна не чем-нибудь, а божественным нектаром любви. И я так хотела делиться им с Нею! Моя прекрасная возлюбленная, моя принцесса, моя осенняя бабочка. Знаешь ли ты, как сильно я тебя люблю? Нет, не знаешь. Потому что я и сама не до конца осознала всю силу своих чувств. Потому что каждое утро я просыпалась с пониманием того, что люблю тебя еще сильнее вчерашнего. И мне все больше и больше тебя не хватало.
Учеба отошла для меня на второй, а то и на третий план. Когда я была не с тобой, я мечтала о тебе. Когда я была с тобой, я жила тобою. И становилось грустно, когда я задумывалась, что у тебя все не так. Ты выходила из здания в окружении веселых студентов и улыбалась им, вы что-то шумно обсуждали, смеялись и выглядели совершенно счастливыми. Я тоже была счастлива. Но по-другому. Для моего счастья не нужна была толпа пестрых лиц.
Ты говорила о танцах. Я вспоминала парк и мое признание – и сердце замирало: ты, моя прекрасная, будешь кружиться, как осенний листок в порывах октябрьского ветра, и голова моя будет кружиться вместе с тобою. Но… там тебя ждут другие люди, другие правила, другие декорации. Там не будет меня. Тебя вновь будет окружать толпа лиц, которых я не знаю… которые мне не нужны.
Я была уверена, ты будешь сверкать ярче всех звезд. Но ведь не только для меня, Алиса.
А еще меня вдруг молнией пронзило очевидное: я не могу быть для нее всем. Почему – я не знала (ведь она-то как раз была всем для меня), но это так. Это невозможно было отрицать. Больно, конечно. Особенно это резануло сердце, когда она отправила мне сообщение: «Лекцию отменили, я дома». На мгновение меня охватило чувство обиды: как так, Алиса? Разве я не была с тобой рядом каждый день после занятий? Разве я не провожала тебя, мою принцессу, исправно, несмотря на свое собственное расписание?
А потом обида схлынула, и я подумала: но ведь не каждая минута ее жизни занята мною.
Вот так у нас… по-разному.
Слезы грозились подступить к глазам. И я прошептала вслух:
– Только не отдаляйся от меня, Алиса.
Мне было бы невыносимо больно потерять даже крохотную частичку тебя.
В тот день у нее не получилось встретиться со мною – и я как будто угасла: вечером на душе было пусто, а по телу гулял озноб. Я не могла учиться, не могла читать. Все, на что меня хватило, было включить компьютер и начать пролистывать ее фотографии. Моя милая! Какая же у тебя красивая улыбка. В ней – сама жизнь. Моя жизнь. Только из нее я могла черпать силы.
Я долго не могла заснуть в ту ночь. Легла рано, а глаза не закрывались – вот я и смотрела в темный потолок, почти не моргая, пытаясь разглядеть хоть какую-то тень, которая своим монотонным движением поможет мне погрузиться в сон… Но ничего не было. Только темная пустота, да лицо Алисы из памяти.
Очень некстати вспомнилась мне Лара – уже почти два года с тех пор прошло, а вот вновь мысли к ней вернулись. К тому, как все закончилось. Не было ничего плохого – совсем ничего, – мы ни разу не поссорились, ни единой причины для размолвки у нас не было, а каждая секунда без нее казалась мне невыносимой. Ради нее я готова была пожертвовать и уроками, и друзьями, и домашними делами, и поездками к родне – всем, чем угодно, только бы чуточку подольше возле нее задержаться, ощутить на себе ее взгляд, улыбнуться ей в ответ, услышать звуки ее гитары и мелодичного голоса… Я не могла наглядеться на нее; не чувствовала зимнего холода, когда она шла рядом со мною; забывала обо всех проблемах, стоило ей оказаться в поле моего зрения. И не находила покоя, когда мы были в разных концах города.
Все, что было у меня, я готова была положить к ее ногам.
А потом она исчезла.
Звучит ужасно, я знаю – но по-другому сказать не могу, поскольку все так и случилось. В один прекрасный день она пропала – мобильный ответил, что абонент недоступен, трубку городского телефона сняли чужие люди, а наша скамейка в городском сквере стала пристанищем незнакомцев – или пустовала день-деньской… Я ждала ее на этой самой скамейке – в холод, дождь, снег; я верила и надеялась, что все это лишь досадное недоразумение, нелепая ошибка, кратковременная шутка судьбы; я ходила на концерты, на которые и она бы с удовольствием сходила, перебирала взглядом толпу – но не находила. Даже кого-то похожего, даже ускользающего призрака. Никого. Пустота.
Надежда сменилась отчаянием, отчаяние – депрессией, депрессия – тупой болью в сердце и голове. Мне казалось, что я превратилась в робота, в котором программой заложено исполнение определенных наборов команд; мне даже сны сниться прекратили. Она исчезла, не сказав и слова. Я и теперь не знаю, что с ней. И сколько времени мне понадобилось для того, чтобы снова почувствовать себя живой.
Наконец я уснула – и так тяжело мне спалось той ночью после несостоявшегося свидания с Алисой…
А на следующий день от кратковременной депрессии не осталось и следа: мы снова встретились, как обычно, у крыльца университета, она снова глядела на меня спокойно-зелеными глазами и тихонько улыбалась. Сердце мое вновь было на месте. Я жила, мне было хорошо. Только немного грустно: я опять ее не провожу сегодня. Начинаются занятия. Моя осенняя бабочка будет кружиться, как листки на ветру, забывая себя от счастья – она ведь так долго ждала этого момента. Но танцевать она будет не со мной. И то верно – зачем ей я в этом деле, она же профессионал… Мы лучше потом наедине потанцуем. В парке, например.
Час пролетел незаметно, как минута – с ней время всегда становится короче.
Я сама доставила ее в то место, которое в глубине души начинала тихо ненавидеть. Потому что танцы были ее страстью. И кто знает, к кому из нас у нее сильнее чувства?
Но разве я встану у нее на пути, если этот путь делает ее счастливой?
Немного подумав, я отказалась давать себе ответ на этот вопрос.
Алиса начала заниматься регулярно, три раза в неделю. Порою я не могла вытащить ее на прогулку: она могла часами репетировать перед зеркалом, и такой самоотдачи в другом деле от нее нельзя было ожидать. Она похудела, похорошела, стала чаще улыбаться, да и сама улыбка ее стала красивее, лучистее. А когда я впервые увидела ее в бальном платье, я лишилась дара речи: ничего прекраснее и быть не могло в этом мире. Счастливая королева…
Ну а со мной происходил обратный процесс.
Неужели счастье любимого человека неспособно сделать счастливым и тебя? Я каждый день, а особенно каждую ночь мучилась, пытаясь докопаться до истины – но тщетно: правда жизни убегала от меня, не позволяя даже приблизиться. А из зеркала на меня смотрели потухшие глаза и губы без улыбки, сжатые плотнее прежнего.
Я тоже похудела. Но не от физических упражнений, как Алиса. Душевное истощение – а как по-другому назвать? – давало результат на лицо; у меня пропал аппетит, зато частой гостьей стала апатия: попросту ничего не хотелось. Только ее видеть. Правда, сияющая Алиса заряжала меня энергией, и с нею я могла воспрянуть духом – но стоило нам расстаться, как мысли-заразы вновь начинали одолевать меня, и я ничего не могла с ними поделать. Я словно подхватила тяжелую инфекцию, лекарство от которой мне не мог прописать ни один врач.
Только моя возлюбленная могла что-то сделать. Но где ей было знать? Счастье слепит.
И как-то вечером, сидя перед раскрытой книгой, которую я так и не начала читать, я вдруг осознала: мы с Алисой не гуляли вместе уже почти неделю. А в гостях у меня она не была две недели. Я встречала ее и провожала, когда получалось… и все.
Слезы против моей воли подступили к глазам и начали тонкими струйками выливаться на щеки. Я не плакала уже много лет – но в тот момент никакие силы не могли сдержать меня. Что же со мною творится? Что с нами происходит?
Я бросилась на кровать, вся в слезах, уткнулась лицом в подушку – а перед мысленным взором моя Алиса уплывала куда-то вдаль, и бесцветный туман размывал ее сияющий образ.
Как я могла допустить такое?!
Проснувшись утром после тяжелого сна, я стремительно умылась, оделась и выбежала на улицу, не позавтракав. Мне просто необходим был свежий воздух: он способен вразумить таких, как я.
В университет я не пошла – от моего присутствия на лекциях было бы мало толку, – полдня прошатавшись по улицам и скверам. Прохлада серого осеннего дня вернула мне способность трезво рассуждать.
«Отдаление – такой же взаимный процесс, как притяжение. И я в состоянии его остановить».
Просто действовать нужно решительнее. А не становиться плаксивой рохлей, в которую я превратилась за последние дни.
После пар Алиса выпорхнула на крыльцо, весело болтая с подругами, и не сразу меня заметила. А когда ее взгляд встретился, наконец, с моим, зеленые глаза слегка округлились. Сказав пару слов своим спутницам, Алиса направилась ко мне.
– Привет! Не ожидала, – слегка удивленно произнесла она.
– Соскучилась по тебе, – честно ответила я, – и потом, у тебя же нет сегодня занятий.
– Так ведь у меня репетиция сейчас, – растерянно пожала плечами моя принцесса, – я тебе вроде говорила. Всего две недели осталось до выступления.
Алиса со своей группой готовилась к какому-то университетскому выступлению, и готовилась столь рьяно, что репетиции отнимали у нее огромную часть времени. Больше, чем учеба. К чему это? Она ведь и так прекрасно танцует. Я знала.
– У тебя каждый день репетиции, причем по несколько раз, и дома, и в зале, и где только ты их себе не устраиваешь, – улыбнулась я. – Алиса, ты танцуешь лучше всех. Иначе и быть не может. Разве ты еще не выучила программу вашего выступления назубок? Разве не отточила каждое движение?
Она рассеянно улыбнулась в ответ и покачала головой.
– Каждое движение и за год не отточишь. Ты слишком высокого мнения обо мне. Репетировать надо, и чем чаще, тем лучше – слишком много в этом деле не бывает.
– Один раз и пропустить можешь, – уверенно сказала я, – у тебя еще целых две недели, огромное количество часов.
– Анжела, – ее глаза почти молили, – это мое первое выступление в университете. Я не могу ударить лицом в грязь.
– Да не ударишь ты, зачем переживать! Боже мой, Алиса, перестань быть такой неуверенной. Не зацикливайся. Развейся хоть немного!
– Но…
– Милая, – перебила я ее шепотом, – я просто очень соскучилась по тебе. Еще один день без тебя, и я сойду с ума. Вот сюрприз для тебя приготовила, – я сыпала словами, не позволяя ей опомниться, – ты должна его увидеть. Пожалуйста, Алиса, я старалась для тебя…
И ее решимость была поколеблена.
Алиса опустила зеленые глаза долу, секунду помедлила – а когда вновь подняла взгляд, на лице ее была написана обреченность:
– Сейчас, только девчонкам скажу.
Я радостно кивнула, стараясь не выдать истинных масштабов своего ликования. Алиса ненадолго отошла от меня, перебросилась несколькими фразами с ожидавшими ее подругами – на их лица я и не обратила внимания – и вернулась ко мне.
– Спасибо, милая, – прошептала я, склонившись к ее уху, – обещаю, ты не пожалеешь.
Шея ее покрылась мурашками, и она отшатнулась.
– Пойдем, – я схватила ее за руку, которую она тщетно попыталась отнять, с опаской оглядываясь на подруг, и потянула за собою. Быстрее, быстрее, ты снова со мной, ты моя – и черт с ними со всеми! Они – всего лишь остальные. И никакой роли они не играют.
– Анжел, подожди, – пробормотала она на бегу, – отпусти руку.
– Зачем? – я и не подумала исполнить ее просьбу.
– Ну… нельзя же так, – ее голос совсем упал.
– Почему? – я оставалась беспощадной, не сбавляя шага.
– Смотрят…
– И ладно.
Она замолчала, поняв, что спорить со мною бесполезно. Да, Алиса. Лишать меня сейчас тепла твоей дорогой ручки было бы слишком жестоко.
Сердце мое колотилось все быстрее. Меня вновь охватывало состояние сродни тому, что овладело мною в парке, когда мы с Алисой танцевали. Мы словно сто лет не были рядом, я не видела ничего вокруг, кроме нее, мир размазывался и исчезал – оставалась только она, ее растерянный взгляд и мягкая ладонь. И когда мы прибежали на остановку ждать автобус, я в порыве заключила ее в объятия, чтобы поцеловать.
– Анжела! – испуганно воскликнула она, пытаясь отстраниться.
– Что опять не так? – стараясь сохранять спокойствие, я слегка отодвинулась, не отпуская ее. Зеленые глаза лихорадочно блестели.
– Мы на остановке.
Как будто я не знала.
– Я в курсе, – голос мой, помимо моей воли, приобретал металлические нотки.
– Давай до дома доберемся, неужели нельзя подождать?
– До дома еще полчаса. У нас с тобой есть тридцать минут. Как ты хочешь их провести? – пульс учащался.
– Спокойно…
Мне показалось, еще чуть-чуть – и она заплачет. Вот уж чего не хватало.
– Ладно. Поехали, – я отпустила ее и, не оборачиваясь, поспешила к передней двери подошедшего автобуса. Всю дорогу мы молчали и смотрели в окно. Сердце все не успокаивалось. Что-то распирало изнутри, просясь на волю. Что?
Глава 24.
Когда я впервые входила в заветный зал, ликование шаг за шагом овладевало мною, вытесняя остальные чувства. Яркий свет, простор, зеркала, волны музыки – одна за другой… И я среди этого блестящего потока. Одна из многих. Единственная и неповторимая.
Ноги сами рвались танцевать – но я послушно ждала указаний преподавателя. Надежда Ивановна была на удивление молода – так что казалось немного нелепым называть ее по имени-отчеству. Красивая, стройная, подвижная и легкая, с задорным звонким голосом, она чем-то напоминала певчую птичку, солнечную и беззаботную. Повторять за ней было одним удовольствием. Движения ее казались мне идеальными. Да я вообще склонна была идеализировать все то, что происходило в этом светлом зале.
Группа наша состояла из девчонок и ребят, как на подбор веселых и шумных, а потому мы очень быстро сдружились, и регулярно – по крайней мере, раз в неделю – начали встречаться, чтобы вместе сходить куда-нибудь – в кафе, на выставку или просто погулять… В памяти моей всплывали былые дни, казалось бы, бесконечно далекие – когда мы только начинали дружить с нашей университетской компанией, и вместе открывали для себя знакомый и незнакомый город. Потом это куда-то исчезло – постепенно, незаметно… И вот опять. Приятно. Легкая ностальгия. И общее дело, крепко объединившее нас.
Не было, по-моему, ни одного человека в нашей группе, занимающегося просто так, от нечего делать. Все уже танцевали раньше, и у каждого были далеко идущие планы, связанные с бальными танцами. У кого-то – серьезное хобби, которому посвящалось все свободное время; у других – вообще будущая профессия. Некоторые пары успели поучаствовать в выступлениях, кому-то даже посчастливилось получить призовые места. Я искренне ими восхищалась и втайне мечтала однажды достигнуть их уровня – и даже большего.
Мне нужен был идеальный пример. Надежда Ивановна, разумеется, – однако она была преподавателем, а преподаватель – это что-то высшее, святое. Однако вскорости я нашла человека – такого же, как я, ученика; вот только отличались мы уровнем подготовки. Наблюдая за ним несколько дней, я пришла к выводу, что он – тот, с кого мне следует брать пример.
А еще я знала, что многие собственные достижения в парных танцах напрямую зависят от партнера. Танец – это двое. В одиночку нельзя стать лучшим.
Человека, которому я была готова подражать, звали Михаилом. Хотя сам он был не старше меня, его танцевальный стаж был, пожалуй, самый длительный среди всей нашей группы. За исключением Надежды Ивановны, конечно.
Кстати, он был очень хорош собой. Таких партнеров у меня еще не было, даже если самых лучших вспомнить. И у других девчонок в нашем клубе тоже не было. Словно из фильма голливудского, однажды подумалось мне, когда я наблюдала за ним, – но там красота действующих лиц сильно преувеличена: в жизни таких редко встретишь. Особенно в обычном университетском кружке, среди обычных парней и девушек. Он одной своей улыбкой сиял ярче, чем все остальные в танце.
Это не розовые очки. Если бы мнение о нем было субъективным, девчонки бы не вились вокруг него стайками на перерывах и после занятий, другие парни не бросали бы на него завистливые взгляды, а телефон его не разрывали бы звонки, на которые он отвечал красивым голосом, все с той же лучезарной улыбкой.
Он был не слишком высок, но замечательно сложен, с фигурой, привлекающей взгляды не только в зале, но и на улице. Но красивое тело – особенность многих профессионалов; у него, помимо того, были правильные и интересные черты лица. На него приятно было смотреть. Профиль как у античной статуи, кожа смугловатая, будто загар круглый год, глаза зеленые и насмешливые, рот чувственный, с неожиданными для верхней части лица мягкими губами.
Но внешность его меркла перед тем, как он танцевал.
О боже, как же он танцевал! Когда я смотрела на него одного, тренирующегося перед зеркалом, я взгляд отвести не могла: я сама любила танцевать, но никогда, никогда я не отдавалась движениям настолько страстно, с головой уходя в процесс и совершенно не замечая ничего на свете, чувствуя только ритм, музыку, страсть танца… Он был стремительным и плавным, уверенным и ищущим, напористым и нежным… Да, именно такие ассоциации невольно наполняли мою голову, когда я смотрела на него. И тогда мне больше всего на свете хотелось танцевать с ним. Я не боялась ударить в грязь лицом, хотя прекрасно понимала, какой я профан в сравнении с ним. Это была не сцена, а пока еще только школа, а в школе нельзя бояться и стесняться, иначе так ничему не научишься. А с ним я хотела учиться. Он мог показать мне, как нужно танцевать по-настоящему.
С партнерами практически никто из нас толком не определился, и я решила попытать счастья. Или хотя бы иногда заниматься именно с ним. И потому после третьего занятия я подошла к нему и прямо сказала, чего хочу:
– Миша, очень здорово у тебя получается. Я почему-то так не могу. Не могу и понять, чего мне не хватает. Позанимайся со мной, пожалуйста, если тебе не сложно. Или хотя бы покажи, что мне делать.
Он улыбнулся мягкими губами – однако улыбка его почему-то не казалась мягкой, а зеленые глаза стали еще более насмешливыми. Но голос Миши прозвучал вполне дружелюбно:
– Я видел, как ты танцуешь. Вообще-то очень неплохо. Ты ведь занималась до сих пор?
– Да, кое-что умею. Но, глядя на тебя, думаю, что мне еще многому надо научиться.
– Правда? – Он вскинул брови, словно удивляясь. – Чтобы понять, мне нужно потанцевать с тобой. Как на это смотришь?
– Прекрасно! – я не скрывала радости.
– Только не сейчас, извини, – он посмотрел на часы, потом на меня, – тороплюсь очень. Давай завтра, на занятиях? Может, и после получится.
– Договорились. Спасибо, что откликнулся на просьбу, – искренне поблагодарила я.
– Вот уж не стоит. Я же еще ничего не сделал, – он подмигнул мне и поспешил к выходу.
А на следующий день…
Когда он подошел ко мне, я все-таки заволновалась: а вдруг не получится, вдруг не достанет у него терпения учить не слишком умелую по сравнению с ним ученицу? Вдруг ошибусь – грубо, непростительно?
Ах, чушь, тут же сказала я себе, чтобы немного успокоиться. Если буду волноваться – ошибусь. Но я не буду. Я не первый год танцую. Я лучше многих. И я докажу это ему.
Раз, два, три, музыка – и началось. С первых же нот – слаженность движений. Я не ошиблась, и успехи первых секунд придали мне больше уверенности: я смогу. Уверенность росла с каждым па, а глаза Миши, его улыбка – на этот раз не насмешливая, а ободряющая, – вдохновляла меня, молча говоря, что у меня получается. Осторожность уступила место желанию экспериментировать, движения становились все более сложными, музыка звучала в ушах все громче, а пары вокруг мелькали ярче. Калейдоскоп звуков и картинок внушил мне: мы выглядим красиво. Да и как может быть иначе? Разве такой танец, такая самоотдача, такая улыбка могут быть некрасивыми? Мы яркие, стремительные, умелые, настойчивые… И пусть я ошиблась пару раз (совсем немного), он и виду не подал – это все мелочи, это только начало. И действительно: мы очень скоро нашли общий ритм, почувствовав друг друга и отладив наши совместные движения до нужной четкости и стройности. Мне было так радостно, что я почти смеялась в ответ на улыбку Миши, а из его глаз так и сыпались искры энергии. Напряжение первых секунд ушло, мои конечности стали гибкими, как лоза, а зрение острым, как у орла: я уже могла предугадывать движения Миши и без труда вторить им. Счета уже не было. Только музыка и его величество Танец.
– Молодец, – сказал Миша после окончания занятий, когда мы могли, наконец, спокойно пообщаться. – Ты зря на себя наговаривала, будто у тебя не получается. Вот только… – продолжил он после секундного замешательства.
– Что? – забеспокоилась я.
– Почему ты так торопишься?
– Тороплюсь? – я искренне удивилась.
– Я за тобой не поспеваю, – пожал плечами Миша, – мне кажется, что не поспеваю.
– Как так… – Это же я за ним поспевать должна! По-моему, он вел танец, а не я…
– Твои движения очень быстры. Создается впечатление, что ты и музыку обгоняешь – со стороны незаметно, но я так чувствую.
Он чувствует. Да, ему виднее – он со мною в сцепке. Я постаралась прокрутить наш первый совместный танец в памяти: предвкушение, легкая неуверенность – а потом восторг, эйфория, погружение… Почему обгоняла? Может быть, это мое сумасшествие. Легкое помешательство на почве радости.
И еще – совсем некстати – я вспомнила наш с Анжелой танец на размокшем берегу озера. Она тогда тоже… очень быстро.
Но ведь у меня по-другому!
– Миша, я вообще-то думала, что повторяю за тобой, – честно призналась я. – Не знаю, откуда скорость взялась. Я ее не заметила.
– Это неплохо, – поспешил он успокоить меня, мы, наверное, просто не станцевались. Так то же было только начало…
И тут он вновь улыбнулся своей открытой, красивой улыбкой, которая ободряла меня еще лучше, чем слова.
– Давай вместе танцевать.
Я вскинула брови: он только что предложил мне стать его партнершей?
– С удовольствием! – воскликнула я. Такие возможности не упускают.
– Отлично, – он улыбнулся еще шире, демонстрируя идеальные зубы, – как смотришь на то, чтобы тренироваться каждый день?
– Я бы с удовольствием, но занятия у нас три раза в неделю, – напомнила я.
– А если вечером приходить? – не сдавался он.
– Так зал закрыт будет, – я пожала плечами.
– А если открыт?
– Если открыт, тогда конечно… Но ведь он закрыт.
– Заметано, – Миша подмигнул мне. – В любом случае, увидимся послезавтра… и дай свой телефон.
Глава 25.
Со мной творилось что-то непонятное. Похоже было на горячку, сопутствующую болезни. Но, когда я украдкой коснулась своего лба, я поняла: жара нет. Я здорова.
Или мне только казалось, что здорова?
А еще в этот день – точнее, во второй половине дня – мне безумно хотелось почувствовать тепло своей любимой, словно я замерзала где-то во льдах, а она была единственным источником спасения. Вот так и бросало… то в холод, то в жар… А она… она отталкивала меня. Сегодня это было так. И только ли сегодня?
Чем дольше мы ехали, тем больше мне хотелось прижать ее к груди и целовать, целовать без остановки… Она против? Или делает вид, что против? Алиса, милая, что с тобой происходит… Но я все равно тебя люблю. Сильно, безмерно. Ты не остановишь меня своей кажущейся холодностью. Ты сама по себе слишком теплая, чтобы покрыться льдом.
В автобусе я крепко вцепилась в поручни, чтобы удержаться от страстных порывов, хотя голову и разрывали обидные вопросы: почему, разве мы не вместе? разве ты сама этого не хотела, Алиса? Так зачем же я теперь должна притворяться?
Нежные чувства боролись во мне со страстью и яростью. Пожалуй, это был первый раз, когда я злилась на тебя. Но нет. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы все так получалось.
Когда мы вышли из автобуса, я резко, без предупреждения, заключила тебя в объятия и быстро поцеловала в губы – от неожиданности ты даже сопротивляться забыла. И прежде, чем ты могла вырваться, я взяла тебя за руку и направилась домой. Гулять мне сегодня не хотелось: замерзла за день шатаний по городу, да и сюрприз мой ждал дома.
– Почему ты так делаешь? – тихо, но отчаянно спросила Алиса на ходу, не отнимая руки.
– Как? – почти выкрикнула я.
– Что с тобой сегодня… – Алиса не ответила на вопрос, а эта фраза прозвучала риторически.
– Ничего особенного, – у меня не было никакого желания продолжать обсуждение этой темы. Особенно на бегу.
И вот мы оказались у моего подъезда. Я остановилась и взглянула на Алису, не выпуская ее ладони, словно боясь, что она убежит. Она смотрела на меня в ответ, не произнося ни слова, и грудь ее вздымалась после пробежки по холодному воздуху. А я… мне хотелось согреться о ее губы, мягкие, теплые, розовые и манящие, как всегда. Не ограничиваться быстрым поцелуем на остановке. Целовать ее так, как надо… как она заслуживает, моя принцесса… ведь с ней не остановишься, стоит только прикоснуться…
Я дрожала, когда мы входили в темный подъезд. Опять непонятно – жарко или холодно. Еле нашла ключом замочную скважину – и вот, наконец, мы в моей квартире. Здесь нас до вечера никто не потревожит. Именно сегодня – потому что родители вернутся ближе к десяти. На несколько часов она станет безраздельно моей – и пульс колотился чаще, чем в тот день, когда я ее впервые поцеловала.
Алиса стояла в прихожей, пока я не начала стягивать с нее пальто.
– Я сама, – слабо запротестовала она, когда я нагнулась, чтобы расстегнуть молнию на ее сапогах.
– Хорошо, – я покончила с застежкой и оставила ее снимать сапоги – а сама помчалась на кухню. На этот раз вместо чая планировалось шампанское.
– Есть хочешь?
– Нет, – последовал ожидаемый ответ.
Что ж, я не буду тебя заставлять.
– Проходи ко мне.
Моя спальня была усыпана хризантемами. Осенние листья, которые никак не шли из моей головы, уже увяли, превратившись в хрустящие скелеты, - но ведь чудесные осенние цветы так напоминают запахи ковра еще свежих, только что опавших листьев, своим горьковатым благоуханием… Они напоминают о ней. Они идут ей… На украшение комнаты, в особенности кровати, ушло несколько букетов, о которых я позаботилась сегодня днем, незадолго до окончания ее занятий, чтобы завянуть не успели. На полу – цветы, на простынях – красные, оранжевые, желтые, золотые махровые лепестки, великолепные, царственные. Аромат бил в ноздри, стоило открыть дверь, свежий и немного дурманящий. Как она.
Пока Алиса стояла посреди комнаты и оглядывала то, что я для нее приготовила, я поспешила принести шампанское и бокалы и заперла дверь.
– Анжела… – прошептала она, переведя взгляд на меня. – Сегодня… какой-то особенный день?
– Особенный, – кивнула я, вновь беря ее за руку, – ты пришла ко мне.
И я потянула ее к кровати.
– Спасибо, – но искренней радости в ее голосе я не слышала.
Усадив ее на постель, я уселась на полу возле ее ног и надолго прижала ее ладонь к губам.
– Алиса, мы ведь вместе?
– Почему ты спрашиваешь?
– Есть причины. Ты разве не видишь, – я и не пыталась скрыть горечь, просачивающуюся в мой голос, – когда мы в последний раз встречались? Ну, вот так, по-настоящему? Когда я в последний раз тебя целовала? Когда мы оставались наедине? Алиса… я с ума схожу по тебе и без тебя. А что с тобой происходит?
Ожидая ее ответа, я отвернулась, чтобы открыть бутылку шампанского и наполнить бокалы.
– Ничего. Ты же знаешь, я теперь танцами занимаюсь. И для меня это не просто баловство.
– А я? – вопрос вырвался неожиданно для меня самой. – Я для тебя – баловство или что?
– О чем ты, – покачала головой Алиса, – не говори так, пожалуйста.
– А как мне говорить? Создается впечатление, будто я у тебя на последнем месте.
– Просто я сейчас занята больше, чем раньше. Вот и все.
– Тогда… – я протянула ей бокал, – Занимай себя мною чуть-чуть почаще. И давай начнем с сегодняшнего дня.
Наши бокалы со звоном соприкоснулись. Отпив пару глотков, я поставила его на пол рядом с собою и прижалась губами к коленям Алисы.
– Сними колготки, – прошептала я, не отрываясь от ее ног.
Она послушалась.
– Почему ты сейчас такая мягкая… такая нежная… а на остановке? И возле университета? Ты отталкивала меня, Алиса…
– Но там же люди…
– А тебе не наплевать на них? Я же только за руку тебя взяла – а ты сразу отдернула ее, словно я прокаженная…
– Опять ты! Ну зачем ты так? Я не люблю, когда смотрят, пойми меня…
– Хорошо, милая, – я перебралась на кровать и уткнулась носом ей в шею. Как она пахнет… Лучше, чем любая хризантема.
– Только тогда не давай мне повода. Я просто успела настолько по тебе соскучиться, что готова была наброситься на тебя прямо там… мне необходимо чаще видеть тебя. Тогда я успокоюсь. Понимаешь?
– Да.
– Хорошо.
Теперь она не сопротивлялась. Передо мною вновь была моя Алиса – отзывчивая, податливая, желанная. Запах хризантем и ее кожи, нежные прикосновения цветов и ласки моей возлюбленной – все это кружило голову, заставляя позабыть о тревогах и печалях. Только упоительные поцелуи, жаркие объятия, взгляд красивых глаз, шелковая кожа и синхронные движения… Так ты делаешь меня счастливой, потому что ты близко, ты не отдаляешься, ты со мной, и я могу тебя почувствовать. Ты даешь мне уверенность в том, что ты моя. Когда ты обнимаешь меня – никого и ничего нет между нами.
Каким еще способом ты сможешь мне это доказать? Каким, Алиса? Если не знаешь ты – как узнать мне?
Потом мы лежали рядом, и я крепко обнимала ее: мне так хотелось продлить эти мгновения… Еще немного – и она уйдет. Опять в свой мир, где нет меня. А потому мне такими драгоценными казались секунды, когда наши тела соприкасались, и дыхание сливалось воедино. Я молчала, потому что боялась с ней заговорить: опять поднимать вопрос, вроде бы решенный на сегодня? Нет… сегодня она моя. А что будет завтра? Неужели мне каждый день придется сражаться за ее внимание? Сражаться с подругами, с танцами, идти против времени, проведенного не со мной?
Ах, почему же нельзя просто быть вместе…
Алиса ушла, а цветы я выбросила – не хотела слушать еще и вопросы родителей. Своих хватало. Лишь под подушкой оставила несколько лепестков. Хризантемы и Алиса… с этими запахами было приятно засыпать. Только сон почему-то опять не торопился приходить. И я подумала, насколько приятнее было бы спать рядом с возлюбленной, прижавшись к ее телу, согреваясь ее теплом и ни о чем больше не думая. Но когда наступит такой момент? И наступит ли когда-нибудь?
Глава 26.
– Я же говорил, у тебя здорово получается, – торжественно заявил Миша, подчеркнуто уверенный в своей правоте. У меня немного кружилась голова: работа на износ во время занятий, потом сразу, почти без перерыва, индивидуальная тренировка с альфа-танцором. Я пыталась привести дыхание в норму, и мне казалось, что лицо мое сейчас красного цвета. От напряжения и комплиментов.
– Ты ключи от зала достал, что ли? – наконец-то поинтересовалась я.
– Договорился, – подмигнул мне Миша. Больше я спрашивать не стала: вполне возможно, ключи он получил под честное слово от преподавательницы, которая, к слову сказать, тоже ценила его талант, порою даже ставя в пример. Хотя, надо отдать ей должное, официальных любимчиков она себе не заводила, эта хорошая, добрая и демократичная женщина. В ее глазах каждый обладал серьезным потенциалом, или же она заставляла нас в это поверить. И верили мы с превеликим удовольствием.
– На выступлении мы будем танцевать в паре, – он произнес это, как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, возражать я не собиралась, и он это наверняка предвидел.
– Я волнуюсь, – честно призналась я.
– Почему? – в его голосе звучало искреннее удивление. – Мне показалось, что от волнения ты уже избавилась.
На самом деле, только от волнения перед тобой, хотела сказать я – но сказала по-другому:
– Это большое событие. Один неверный шаг – и я заснуть не смогу от угрызений совести.
– Так давай делать верные шаги, – улыбнулся Миша. – До выступления еще есть время, и все это время я к твоим услугам.
А я – к твоим, хотела было сказать я, но опять сказала иначе:
– Спасибо.
В тот день Миша впервые проводил меня домой.
Хризантемы, Анжела, сумасшедшая осень и новые события, происходящие со мною, совсем вскружили мне голову, заставив окончательно запутаться в себе. После того вечера, что мне устроила Анжела, я до ночи просидела у телевизора, невидящим взглядом созерцая экран вместе с родителями, а в мыслях осталось только странное гудение. Ничего связного, тем более разумного.
Ночью мне приснилась она, и я проснулась посреди сна в холодном поту. Не помню, каков был сюжет – но мне явно снился один из тех снов, что оставляют жутковатый осадок на целый день. В университете я была сама не своя, делала вид, что вижу, слышу, понимаю – на самом деле, я не понимала ровным счетом ничего. Что творится со мной, с нею, с нами?
Кстати, сон почему-то заставил меня вспомнить позабытое было чувство: чувство необъяснимого страха перед Анжелой. В памяти моей обрывками, эпизодами мелькали картинки прошлых дней: пронзительный взгляд голубых глаз, режущий изнутри, опасное пламя в зрачках, неповторимый тон голоса, ее лицо в пламени свечи, наш танец на сыром берегу озера, ее жадные бессовестные объятия и поцелуи, отчаяние, горькое, как хризантемы…
Она словно стояла по ту сторону обычного мира, который тянул и манил меня – и сила этого действия была равна силе ее противодействия. Почему-то так получилось, и, как мне казалось, было поздно пытаться понять, что послужило тому причиной. Что мне делать, что делать? стучало сердце. Танцевать, отвечали восторженные впечатления после каждого занятия. Анжела должна понять, твердила я себе. Но, признаться, сама мало в это верила. Это-то и приводило меня в уныние.
Так мой мир разделился надвое. В одном из них была Анжела – мир этот был прекрасен, но, как я уже сказала, вселял в меня страх. В другом мире были Надежда Ивановна и Миша, и тут все было залито светом и пропитано музыкой. Обыкновенные радости.
И вот еще: я не задавала себе вопроса, в каком из этих миров я предпочту остаться. Не хотела даже думать об этом. Но невесть откуда взявшийся внутренний голос злорадно шептал, что выбор все-таки придется делать, хочу я этого или нет. И этого я тоже боялась. А поэтому все свои мысли старалась посвящать предстоящему выступлению и тренировкам в поте лица. Все-таки физический труд – лучшее лекарство от головной боли.
– Давай погуляем, – предложил Миша после второй совместной тренировки. – Ты, конечно, устала, – но свежий воздух поможет тебе прийти в себя.
– Усталость никогда не мешала мне гулять, – улыбнулась я, – а куда пойдем?
– У тебя вроде возле дома парк есть. Чтобы тебя особо не утомлять, – он подмигнул мне, – потом сразу и до дома провожу. Идет?
Парк уже совсем посерел. Солнечные дни, похоже, ушли надолго, и теперь природа прельщала лишь своей размытой грустью, свежим запахом дождя да наготой задумчиво застывших деревьев. Вечерний воздух стремительно терял краски, с неуловимой для зрения скоростью темнея и уничтожая остатки цвета. Мы шли по главной аллее, не рискуя ступить на темные неасфальтированные тропинки среди голых деревьев – того гляди, в грязи увязнешь. Сеть парковых дорожек я выучила уже почти наизусть, и заблудиться в темноте мы не боялись – хотя Миша в любом случае не боялся бы: он шел спокойно и уверенно, словно уже не раз здесь гулял и местность ему была известна не хуже, чем мне.
– Хорошо здесь. Воздух такой свежий. Ты не против, если я буду периодически приезжать сюда? – свет фонарей придавал его лицу оттенок загадочности.
– Разве парк – моя собственность? – не могла не улыбнуться я. – Конечно, приходи. Может, вместе гулять будем.
– Было бы замечательно. Знаешь, рядом со мной ничего такого нет, я в центре живу, а там, сама знаешь, такие каменные джунгли… Разве что если до набережной добраться, можно нормально пройтись.
– Здесь тоже есть свое подобие набережной, – вспомнила я, – правда, берега не забетонированы, и там сейчас грязно и сыро…
– Так, с этого момента поподробнее, – Миша устремил на меня заинтересованный взгляд, – какая в парке набережная?
– Тут такой водоем есть… естественный. – После некоторой паузы я добавила:
– Говорят, он непростой. И даже волшебный.
– А здесь с каждой минутой становится все интереснее! Идем к водоему, – решительно произнес он, – и расскажи, почему это он волшебный.
Я послушно свернула с аллеи на темные тропинки и повела Мишу к озеру – или он меня повел? Хотя он дороги не знает… А может, он по жизни ведущий партнер. Потому так и кажется.
– Есть такое предание, – начала я рассказ.
Есть ли предание на самом деле, или оно существует только для меня и Анжелы? – вот какой вопрос мгновенно возник у меня в голове. Я вещала Мише про озеро, почти не слыша себя, потому что мысли мои вдруг перенеслись во время нашей встречи с нею, туманные и волшебные дни Озера Мечты, в которое мы обе тогда искренне верили. Осеннее солнце, спокойная вода, опавшие листья, слова и желания – все показалось мне бесконечно далеким, будто случившимся в другой жизни. Меня охватила такая грусть, что впору было расплакаться – и хуже всего было то, что истинную причину этой грусти я опять не могла себе объяснить. Да что же я за человек такой?
– Осторожно! – Миша подхватил меня, когда я чуть не упала, споткнувшись о какой-то невидимый мне предмет, и только тогда я пришла в чувство. – Только не упади, а то с кем же я гулять буду?
– Да мы уже почти пришли, – несмотря на темноту, я не потеряла ориентации на местности. – Вот за теми деревьями, пойдем.
Нам удалось выйти к воде без потерь. Гладь моего старого знакомого поблескивала даже при отсутствии видимого источника света, спокойная и темная.
– Так вот оно какое, Озеро Мечты, – Миша поспешил к берегу, ведя меня за руку.
А слуху моему было очень непривычно это название пруда в его устах. Странно.
И вот мы стояли у самой воды. Почва у берегов была размякшей, но в грязи мы не тонули: дождя не было ни вчера, ни сегодня. И какая же здесь тишина! Ни звука. Только наши шорохи.
– Я здесь в первый раз ночью, – тихо произнесла я.
– Какой совпадение, – я не глядела в лицо Мише, но почувствовала, как он улыбается, – я тоже.
Опять короткое молчание. Остывший до холода вечерний воздух бегал по коже мурашками, и ладонь Миши была единственным источником тепла. Как хорошо и спокойно! И совсем, ни капельки не страшно, хотя и ночь вот-вот вступит в свои права, и темно уже, и вода такая загадочная. Все равно – умиротворенность, тишина, ровное дыхание…
– А можно одновременно желания загадывать? – прервал молчание Миша; надо отдать ему должное, говорил он почти шепотом, стараясь не нарушить вечерней гармонии.
– Нас всего лишь двое, – Анжела, помнится, говорила, что знатоков озера совсем немного, поэтому ему не сложно запоминать желания сведущих единиц. – Давай попробуем.
– Что загадаешь?
Я поежилась – ночная прохлада грозилась пробраться под пальто, – и Миша, почувствовав, крепче сжал мою ладонь.
– Не знаю пока. Вообще-то, я сегодня не планировала идти в парк, да еще и к озеру, и не подумала о желаниях. Мне все заранее готовить надо, – я немного виновато улыбнулась.
– Разве желания готовят заранее? – искренне удивился Миша. – Они ж всегда в тебе! Или только я так думаю? – Теперь – беззлобная насмешка.
– Наверное, всегда. Только сидят они очень глубоко и тихо. А еще – чтобы желать, нужно о чем-то серьезном подумать. Не о мелочах, которые так и лезут в голову в первый момент. Желания трудно озвучивать спонтанно.
– А я не согласен, – Миша повернулся к озеру профилем: теперь он во все глаза смотрел на меня, и зрачки его отражали невидимые частички света. – Самыми искренними могут быть только спонтанные желания. Тогда в них не будет ничего наигранного или надуманного.
Слово звучало – и тут же тонуло в тишине ночного парка, однако четко запечатлеваясь у меня в сознании.
– Холодно? – Миша по-своему истолковал мое молчание. – Ну-ка…
Он скинул с себя куртку и накинул ее мне на плечи, поверх пальто.
– А сам не замерзнешь?
– У меня свитер теплый, – махнул он рукой, – так ты скажи мне, переубедил я тебя или нет? Насчет желаний?
– Может, я просто не спонтанный человек, – я почему-то чувствовала себя виноватой. – А ты? Готов вот так, сразу, с налета?
– Да, – просто ответил он. – А как положено загадывать? Громко и торжественно?
– Не обязательно. Озеру положено мысли читать, – улыбнулась я.
– Ну, когда больше двух, говорят вслух, – возразил он, – а потом, если не ошибаюсь, произнесенные вслух слова материализуются скорее мыслей.
– Тогда говори, – я улыбнулась, а сердце почему-то забилось быстрее.
Он заговорил, и тон его голоса впервые показался мне совершенно серьезным, без какой-либо примеси насмешливости или игривости.
– Хочу поцеловать тебя.
Я молчала вместе с ночью, переведя взгляд на темную воду. Ничто не шевелилось. Мир словно застыл, выжидая.
После паузы он спросил:
– А насколько быстро сбывается загаданное?
– У некоторых сразу же, – я вновь вспомнила Анжелу, и у меня мурашки по коже побежали.
Хотя мое желание тоже не заставило себя долго ждать.
– Не хочу быть исключением из такого хорошего правила, – Миша обнял меня, и мне сразу стало тепло; мурашки практически сразу исчезли, а вместо них в теле вместо крови словно глинтвейн растекся: согревающий, пьянящий, вкусный, крепкий… Холод ночи куда-то делся – отступил, выжидая, когда разомкнутся объятия. Долго же ему придется ждать…
Глава 27.
Какая тоска просыпаться в темноте под звон будильника!
Я и не заметила этого плавного перехода ранней осени в позднюю. Сначала для меня утренние подъемы были продолжением лета: я просыпалась раньше будильника, ласковое солнышко выгоняло меня из постели, и я спешила навстречу новому яркому дню с наполненным радостью сердцем и легкой головой.
Когда стало темнеть по утрам – не знаю. Никогда не замечаю этого момента, из года в год он ускользает от моего восприятия. И спохватываюсь я только тогда, когда – вот как сейчас – глаза не хотят открываться, потому что мозг думает: на улице темно, значит еще ночь. Надо спать. Будильник раздражает, втайне надеешься, что это неприятный сон – и сейчас все закончится, и можно будет продолжать спать… Ничего подобного. Он ждет, пока я оторву свинцовую голову от подушки и выключу его. А потом надо вставать и брести к выключателю ватной походкой, натыкаясь на углы в темноте.
Будильник равнодушно звенел. Какая однообразная мелодия! Я открыла глаза и посмотрела в темный потолок, ничем не отличающийся от других сторон света в ту секунду. Вставать совсем не хотелось: не видела смысла.
Я нехотя потянулась и выключила будильник, а потом вновь опустилась на подушку и закрыла глаза. И пусть сон уже не шел, все равно мне приятнее было лежать, осознавая: не нужно подниматься и куда-то идти. Я даже заставила себя не думать о том, что день грядущий мне готовит.
В тот день солнце так и не выглянуло. Когда я открыла глаза, комнату окрасил в светло-серый тон полусвет, что озарял осеннее небо. Как же грустно снаружи! Я впервые в этом году почувствовала, как мне не хватает солнца.
В университет я идти не собиралась, да и успела бы только к предпоследней паре. Позвонить Алисе? Хорошо... Только не помешать бы ей.
Впрочем, что это я. Если у нее появится хотя бы минута свободного времени, я готова провести ее с ней; и телефон в данном случае – только страховка.
Не желая более терять ни минуты, я заметалась по квартире: скоростной душ, одежда не глядя из шкафа, быстрый чай и брошенный в сумку мобильник. Цель – ее университет. Сегодня у нее танцы? Я провожу, а потом и встречу. Это ведь для меня совсем несложно. Я люблю ее.
Сначала я не заметила ухода солнца, а теперь еще и похолодания. Пора, наверное, теплую куртку доставать, подумала я, вжав голову в плечи и обхватив себя руками, ветер-то какой неприятный, сырость с собой несет. Дождь мог начаться в любую минуту – а я о зонте даже не подумала, торопилась, как на пожар; возвращаться же совсем не хотелось. И черт с ним, с возможным дождем. Есть вещи поважнее.
Я с полчаса проходила вдоль стены ее университета, минуя крыльцо. Словно тигр в клетке. Вместо дождя началась необыкновенно противная морось из невидимой водяной пыли, покрывающей лицо сплошным влажным слоем – здорово, что я была без косметики. Холодная, мерзкая, непрекращающаяся. Куртка блестела от влаги, но пока не промокла. Волосы облепили голову, словно я уложила их чрезмерным количеством геля. Ну когда же ты выйдешь, Алиса?
Она появилась, когда я дошла до угла университетского здания, поэтому меня не увидела. Зато я ее – сразу. И, увидев, застыла на месте, почти прилипнув к стене и настороженно глядя на крыльцо: от стайки студентов, курящих и гогочущих у входа, отделился статный брюнет и тут же направился к Алисе. Та встретила его улыбкой – ах! своей обычной, мягкой и светлой улыбкой, от которой сердце таяло, – взяла его под руку, и они вместе начали спускаться с крыльца.
Я все-таки обтерла курткой стену… Не заметили. Да и где им заметить: она улыбается, он улыбается – какие славные, красивые, милые ребята, и чего бы им не улыбаться? Такой чудесный день, скучные лекции позади, дальше – танцы, танцы? Или что еще?
Что еще – я это непременно увижу, вздохнула я, направляясь следом за ними на почтительном расстоянии, бросаясь в сторону при каждом подозрительном движении, словно вор, выслеживающий добычу. Мыслей почти не было. Чувств и подавно – скачки сердца их заглушали.
Морось не прекращалась. Я перестала вжимать голову в плечи, позволяя струйкам накопившейся на лице влаги медленно, методично сползать на шею и ниже, под одежду. Холода почему-то не ощущала. Шагала тихо, но все равно брызги откуда-то брались, пачкая джинсы аж до колен. Две фигуры маячили впереди, объединенные одним зонтом, а я все шла за ними, будто влекомая магнитом, еле соблюдая принятое условие расстояния. Выдержать бы этот километр… Хорошо, что корпус, где проводили занятия, находился совсем недалеко; меня хватит. Авось не свалюсь по дороге.
Однозонтная фигура исчезла в искомом здании; мне же осталось только ждать. Опять. Что ж, мне не привыкать – я дождусь.
Они вышли два часа спустя. А я и не думала, что занятия длятся так долго.
Я промокла насквозь, до нитки. Не выдержала даже моя куртка-ветеранка. Джинсы вместе с нижним бельем можно было отжимать, лицо – вытирать пушистым махровым полотенцем, тело – бросать в горячую ванну. Но я продолжала топтаться на улице на мокром асфальте недалеко от входа в корпус – и терпение мое (или упрямство?) было вознаграждено: Алиса вновь появилась на выходе, и вновь сопровождал ее уже такой до боли знакомый статный брюнет с голливудской улыбкой. Натанцевались, ребята? молча спросила их я, оставаясь невидимкой в тени – а они, конечно же, не услышали моего вопроса, продолжая улыбаться друг другу. На секунду оторвав от них взгляд и оглянувшись вокруг, я поняла, что опять пропустила смену состояния: на улице совсем стемнело. Потому они, ослепленные светом, и не заметили меня.
Я продолжала чувствовать себя тенью – почти незаметной ночью, особенно когда незамечающих двое. Я бесшумно ступала за ними по пятам – хотя, если бы я и шлепала кроссовками по лужам, они вряд ли услышали бы меня, поглощенные своими улыбками, – не слыша их, зато уши мои заполнял мелкий шум бесконечной мороси. Знакомая остановка. Он посадит ее на автобус? Встав немного поодаль от остановки, я скрывалась за кучкой вечерних людей, струйкой стекающихся к дороге домой. А они стояли у самого бордюра и разговаривали, улыбались, под зонтом не замечая сырости и промозглости подступающей ночи.
Автобус подошел – брюнет останется без зонтика? промелькнула у меня в голове коварная мысль. И тут же исчезла, когда он поднялся на ступеньку вслед за нею. Не посадил… Я, спохватившись, вскочила в заднюю дверь и вжалась в толпу. Их было плохо видно – но это и не обязательно: я знала, где они собирались выходить.
Знакомая остановка – мне домой? Как бы осторожнее выйти… Выпрыгнула из автобуса, расталкивая усталых людей, когда они уже немного отошли от остановки; выжидаю время и расстояние – вперед, точнее, следом. Опять ничего не заметили. Да и где им…
Только после мокро-теплого автобуса я заметила, как мне холодно: начала непроизвольно дрожать. Чертова курточка, завтра же заменю ее на теплую! Зонт надо достать – где я его в последний раз видела? И сапоги купить потеплее. Можно и с мехом. А им, впереди, хорошо: от мороси защищены. К ним под зонт попроситься? Нет, он хоть и большой, но еще одного человека не вместит ну никак.
Ближе к парку народу совсем не стало, некому было прикрыть меня; а двигаться бесшумно становилось все сложнее из-за хлюпанья кроссовок. Но они так, наверное, всё улыбаются друг другу: я могу хоть орать во все горло. Не заметят.
Они парили над центральной парковой аллеей; зонт – как параплан. Ни разу не обернулись. Если бы обернулись – конец моей конспирации: я устала напрягаться. Я просто спокойно шла за ними на расстоянии сначала в полсотни метров, потом, когда стало темнее, в три десятка. Я слышала, что они разговаривают; о чем – уже не слышала. Хотела или не хотела? Не знала.
Анжела, шепнула я себе, вдыхая сырой воздух, это ты из-за погоды стала такой холодной? Как можно ничего не чувствовать в эти моменты? Да какие, к черту, моменты… Уже который час – ничего. Происходит многое в мире. А в душе все как-то странно улеглось.
Или это затишье перед бурей?
Окрашенная в черное пара свернула с центральной дороги и нырнула – с жутко неудобный зонтом – в размокшую грязь неасфальтированных тропинок под когда-то сенью теперь голых деревьев. Я прекрасно знала, куда они направляются. Алиса ведет? Нет, она не ведет. Парню и так знаком путь. Просто замечательно.
Я ступила мокрым кроссовком в грязь – и тут же потянула ногу обратно. А и черт с ними. Будто сюрприз преподнесут. И так все ясно.
Что именно ясно – додумывать не стала. Развернулась в обратном направлении и пошла домой: там ванна и горячий чай. А лучше – водка. Невеселая усмешка тронула губы: горячая водка – такая гадость, наверное. Ну, зато спасет от простуды.
Не помню, как дошла до дома. Помню, что ужаснула родителей своим несчастным видом бездомной собаки, не нашедшей укрытия в грозу, что меня окунули в горячую ванну, напоили глинтвейном и накормили ужином. И спалось мне – после вина, наверное, – так хорошо и крепко, как уже давно не получалось.
Между нами было молча решено, что в университет мне завтра идти не следует. Впрочем, я и не собиралась.
Глава 28.
Танцы я полюбила еще больше. Теперь я понимала, что в их отсутствие теряла замечательную частицу жизни, без которой не смертельно, но блекло. Это же отдельный мир! Водоворот, калейдоскоп, пламя, потоки музыки… Идеальный мир, где даже страхи и сомнения ведут впоследствии к большей радости: преодолевая их, ты совершенствуешься.
В этом зале я ощущала полную гармонию с собой – никаких разногласий, метаний, смешения. Каждое движение души настроено в такт атмосфере чудесного мира. Я была восторженнее ребенка и увереннее зрелого человека. И восторг, и уверенность давал мне танец.
И какое же счастье делить эти ощущения с партнером!
Партнер в танце – это не просто человек, с которым ты тренируешься и выступаешь. Его роль непереоценима: соратник, учитель, ученик, моральная опора, техническая поддержка, зеркало, в конце концов. Необходимо тонко чувствовать друг друга, предугадывать движения тела и души – тогда ваш совместный выход станет безупречным. Для профессионалов партнер становится важнее супруга. Ибо в браке промахи прощаются; в танце – нет: всегда найдутся члены жюри, знатоки и ценители искусства, придирчивые зрители, от всевидящего ока которых не ускользнет и малейший огрех.
Чтобы достичь звучания в унисон, порою необходимы долгие месяцы, а то и годы совместных тренировок.
Тем более я была удивлена и обрадована, когда почувствовала, что с Мишей мы нашли общий ритм так скоро, уже на третьей нашей репетиции. Этим я была обязана ему: кто, как не он, помог мне преодолеть волнение, победить нервы? Я успокоилась – и начала просто танцевать; и это «просто» оказалось лучшим из всех «просто» в моей жизни.
Надежда Ивановна хвалила нас, однокурсники старались подражать, я же глаз не отводила от лица Миши, понимая, что стала наркотически зависимой от его улыбки: чуть насмешливой, но такой доброй и искренней. Она ободряла, поддерживала, вдохновляла. И когда он улыбался мне, я понимала: все будет хорошо. У меня все получится.
До выступления оставались считанные дни. Подруги дергались, тревожились, обсуждали… А я была спокойна: мы ведь репетировали с Мишей.
Однако во всем есть и свои темные стороны. Я, пожалуй, слишком сильно и быстро привыкла к Мише, и в голове моей самопроизвольно образовалась связка: Миша = уверенность. И когда мы расставались, мысли мои атаковали тревожные тени, не имеющие никакой почвы под собою. Мне просто становилось не по себе. Поэтому я радовалась, когда он провожал меня домой: пока он рядом, все нормально; а дома родители отвлекут меня от ненужных дум. А если ночью что и приснится, так на следующий день мысли о Мише заставят забыть любые неприятные сны.
После случая с Анжелой и хризантемами она пару вечеров звонила, и мы вполне мило болтали о жизни, учебе и погоде. Потом она предложила встретить меня и позвала в гости. И вот тогда я почувствовала некий разлад.
В тот день я опять репетировала. И меня должен был провожать Миша. Мы не сговаривались; только вроде бы это стало у нас традицией, пусть и возрастом в несколько дней. И звонок Анжелы прошел по мне током – только когда я уже положила трубку.
Я опять боялась. Вот только ее или не ее – понять не могла.
А еще мне почему-то было неудобно говорить Мише, чтобы он меня не провожал. Однако сам он повел себя гораздо естественнее: с подругой? Хорошо, тогда до скорого! Улыбнулся своей чудесной улыбкой, и мы попрощались.
Анжела встретила меня после танцев. По дороге мы говорили не много: холод губы студил, а морозный воздух почти с болью проникал в разгоряченное тренировкой тело. На остановке она смотрела на меня то прямо, то исподлобья, спрятав руки в карманы куртки.
Когда мы приехали, Анжела пригласила зайти, и я не осмелилась возражать – хотя был уже не ранний час. В конце концов, мы соседи, и до своего дома мне идти два шага.
Ее родители уже вернулись домой и ужинали на кухне. Нас приветливо встретили и усадили пить чай.
– Не побыть нам с тобой наедине, – удрученно пробормотала Анжела, когда ее мать не слышала, – что ж, угощайся.
– Спасибо.
Выпив чаю, мы все же заглянули в ее комнату на несколько минут – и за это короткое время Анжела, кажется, успела всю меня покрыть поцелуями. А еще она очень крепко меня обнимала. Слишком крепко. До боли.
– Как я рада тебя видеть, Алиса, ты и представить не можешь, – шептала она, прижавшись ко мне, касаясь губами моего уха, – как я тоскую по тебе, как ты мне нужна, как я думаю о тебе, все время думаю, ни минуты не проходит без тебя в мыслях… Люблю. Так сильно, еще сильнее, чем раньше. Думаешь, возможно такое?
Я прерывисто вздохнула, не находя слов. Возможно ли любить сильнее, чем любила? Ей знать…
А у меня кружилась голова и сдавливало горло. Почему объятья Анжелы – человека, который меня любит, – делают такое со мной? Почему мне так приятно от ее шепота на ухо, что мурашки по телу бегут, и в то же время почему сердце колотится так быстро, что хочется вскочить и убежать? Каждый мускул в моем теле напрягся. Я была как струна в ее объятиях, нелепо обнимая ее в ответ.
Анжела не стала меня провожать: я уверила ее, что дойду самостоятельно. Выбежав из подъезда, я быстрым шагом направилась домой, и всю короткую дорогу через двор сердце мое сжималось: что-то происходило вокруг и внутри меня, а я не могла и не хотела понять, что именно. Мне совершенно по-детски хотелось залезть под кровать и спрятаться там от всех страхов и проблем, ожидающих меня в окружающем мире, не защищенном ограниченным пространством родного темного уголка. Я думала об Анжеле, о ее глазах, когда она стояла у лифта, и мне хотелось плакать.
Дома меня ждали родители, яркий электрический свет и привычная, спокойная и безопасная атмосфера, блокирующая тревоги у порога. И тогда в голову пришли совсем другие мысли: надо поужинать, выполнить задание на завтра, дочитать монографию по истории… Чем больше обычных, знакомых дел, тем меньше времени волноваться. А именно это мне сейчас и требовалось: остановить время.
Время никак не хотело мне подчиняться: оно останавливалось только в моих мыслях, да и то когда я выключалась из реальности. Стоило оглянуться, оно опять захлестывало меня своим потоком, и я могла барахтаться сколько угодно – выбраться из него не представлялось никакой возможности.
Но так ли это плохо – плыть по течению?
Многие явления моей жизни говорили как раз об обратном.
Как-то раз Миша встретил меня после занятий в тот день, когда мы не планировали репетировать, да и танцев по расписанию не было. Я выхожу – а он на крыльце. Стоит, улыбается, я невольно начинаю улыбаться в ответ… Он не сводил с меня взгляда зеленых глаз, он взял мою ладонь – как всегда, теплая и уверенная рука, – он говорил со мной спокойным и красивым голосом. Я пошла с ним гулять куда глаза глядят – а глядели они, вообще-то, только на него; мы бродили по серому городу, не замечая туч, и порывы ветра не охлаждали тело, потому что рядом был неиссякаемый источник тепла; мы могли разговаривать обо всем и ни о чем – мне было интересно слушать его, а ему – меня.
Мы и сами не заметили, как оказались на набережной.
Знакомые места, подумала я, и память сработала вспышкой.
– Миша, а знаешь историю вон того дома? – Я указала на противоположный берег.
– Нет, – покачал он головой; в волосах его играл ветер. – А ты?
– Знаю. Тут раньше купец жил…
Я начала рассказывать ему историю купца и его дочери, просто потому, что уже было поздно молчать: настроение стало резко снижаться. Я вдруг поняла, что река на самом деле грязная, небо тоскливое, а ветхий дом пустует много лет подряд.
– Ты в городе совсем недолго, а уже столько знаешь, – когда я торопливо закончила повествование, он приобнял меня за плечи. – С тобой здорово. Все здорово: и танцевать, и гулять, и общаться. И целоваться.
Прежде чем я успела отреагировать, его губы уже касались меня – и я знала, что не устою перед их теплом. Оно вдруг стало мне необходимо, как воздух. Чтобы не чувствовать грусти серого неба, холода поздней осени и взбалмошного биения ничего не понимающего сердца.
– А ты видела когда-нибудь этого призрака? – Поинтересовался он, когда мы уходили с набережной.
– Да что ты, – махнула я рукой, – никакого призрака нет. Сказки все это.
Старый дом равнодушно смотрел нам вслед через реку глазом заколоченного окна.
Потом мы отправились к нему домой.
И все было как на огненной карусели: я не успевала следить за собой и своим головокружением, сначала были действия, затем слова и только потом запоздалые мысли. Его глаза, руки, губы, все такое близкое, надежное, согревающее, я ни капельки не боялась, я обнимала его в ответ чуть ли не крепче, чем он меня, я знала, что мы можем чувствовать друг друга без лишних слов, знала, что мы все поймем, если будем вместе, что только с ним душевные вихри меня не потревожат. С ним не будет неуверенно, страшно, пусто или больно. Я знала. Я все это чувствовала, еще когда с ним танцевала.
В его объятиях я могла позволить себе забыть весь остальной мир – или открыть его заново для себя.
Глава 29.
Три дня я провела дома, почти не покидая своей комнаты, сказавшись больной. Хотя, может, и было со мной что-то не в порядке: здоровой я себя не чувствовала, но не могла и определить, что же у меня болит. Похоже на вирус хронической усталости, подумала я на третий день, когда не нашла в себе силы – или желания – встать с постели. Душа моя была полностью измождена, и ощущалось это физически.
Приподнявшись в кровати на локте и глядя в окно, я видела только серость, не нарушаемую никаким движением. Странно для осени: ветра нет, дождя тоже. Воздух словно окаменел; даже через стекло он казался тяжелым, неповоротливым, одряхлевшим. Скучно-то как на улице. Нет ничего, за что зацепился бы взгляд.
Я старалась не думать, и пару часов это удавалось мне на редкость легко: в голове ощущался немного болезненный, но вполне терпимый вакуум, не позволявший инородным мыслям коварно проникать в меня. Сначала я смотрела в окно, потом легла на спину и уставилась в потолок, потом решила еще немного поспать – но глаза, как назло, не закрывались. Не хотели, и все тут. Поэтому я просто лежала, вникая в разные оттенки белого и рассматривая смутные тени, откуда-то взявшиеся в таком равномерно-тусклом освещении.
Медитировала бы, если б умела. Может, и нирвану свою обрела бы – вроде это окончание всей известной круговерти с перерождениями. Интересно: значит, окончательная смерть и есть нирвана? А что, здорово, никаких тревог, забот, мыслей о том, кем ты был раньше и кем стал теперь… Просто спокойно помирай себе и радуйся.
А так – невозможно долго заниматься одним и тем же, пусть даже и совершенно безобидным делом, чтобы твой собственный мозг не помешал тебе: ну что бы мне стоило разглядывать потолок и далее? Так нет же, белый цвет вдруг начал вызывать у меня неконтролируемый поток воспоминаний и размышлений о белых хризантемах – тех самых, что я подарила Анжеле в ту нашу странную встречу, суматошную, истеричную и так ничего и не прояснившую. И как же я глупа, как смешна была тогда в своем импульсивном поведении, в своих горячих словах, в своем стремлении быть чем то большИм – или чем-то бОльшим… Как жалко я выглядела, думала я, внезапно четко представив себя со стороны; как пошло себя вела! Чем дольше я вспоминала, тем отвратительнее казались мне мои действия, тем сильнее брала досада на саму себя и тем больнее разъедала сердце неведомая мне кислота, берущаяся откуда-то изнутри, из моей нематериальной части. Быть всецело поглощенной наипрекраснейшим чувством – любовью, – и в то же время опошлять его…ах, да пусть и хризантемами! Я не могу выразить, что чувствую, – то был единственный вывод, к которому я пришла. Все известные мне средства примитивны до тошноты. А взгляда, способного сказать более чем достаточно, мне не хватает – судя по всему, не хватает просто катастрофически.
Алиса… Да что Алиса? Что она может понять, если я сама затруднялась? Почему она, моя любовь, стала в конечном счете и моей болью? Обычная история… Да. Но я не хотела, чтобы в моей жизни такие истории становились обыкновением, – да и невозможно это: она одна. Других не будет. Я не загоняла себя в угол; я просто это знала.
Алиса, Алиса, Алиса, твердила я то ли вслух, то ли про себя; слово обжигало и язык, и мозг; хризантемы, парк, золотая осень, набережная, озеро, ее улыбка… Ее Улыбка! И память о том, как – вот словно минуту назад – эта улыбка сверкала отражением другой. Улыбки молодого статного человека. И черный зонт, скрывающий их от всех посторонних предметов этого мира. Создающий замкнутое пространство на двоих.
И я нахожусь в замкнутом пространстве – но одна. Где справедливость? Разве не мы с тобой вместе мечтали на берегу озера, придуманного мною для тебя? Разве ты не обещала мне, что исполнишься, моя самая заветная мечта, моя единственная мечта? Разве не для тебя и не тобою жила я все это время?
Неужели именно это называется предательством – и неужели совершила его ты, моя любимая, единственная, желанная, волшебная? Если это так, то как мне с этим жить? Как НАМ с этим жить?
Я смотрела в потолок, а мечты мои, желания и стремления крошка за крошкой отваливались от стержня, именуемого духом, и растворялись в вакууме вокруг меня. Я явственно ощущала, как опустевает все внутри, как бледнеет душа, как каменеет сердце. То, к чему я стремилась всем своим существом, улетучивалось без следа – а я лежала без движений, – но вернуть это уже никогда не удалось бы. Никогда.
Сумерки уплотнились до темноты, когда я, наконец, покинула комнату, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха в жаждущие легкие – но и во дворе дыхание давалось мне через силу. Душно. Атмосфера словно состояла из твердых частиц, совершенно непригодных для насыщения крови кислородом.
На автомате я брела по дороге, ведущей в парк. Там всегда легче дышать. Там воздух словно отделен от общей оболочки, и состав его совсем другой, и хочется вдыхать полной грудью, до боли в легких. Вот они, почти голые деревья, сухие листья не скрывают их скелетов, черных и понурых. Вы так же не рады наступающей зиме?
В парке было легче, хотя и не настолько, насколько я ожидала. Однако знакомые запахи – тоскливые, прелые, но все же бодрящие – оживили меня, и внутри проснулось даже некое подобие радости: как же здесь красиво, несмотря на эту укоренившуюся в воздухе серость!
Ноги сами несли меня с асфальтовой дорожки вниз, на неприкрытую землю, слегка подсохшую за несколько дней и почти не вязкую. Пруд, должно быть, слился с окружающей его почвой, маскируясь среди голой одноцветности. Но я его нашла бы и с закрытыми глазами.
Осторожно, зачем-то стараясь не испачкаться, я пробиралась сквозь деревья, постепенно приближаясь к той самой скамейке, на которой отдыхала в день нашего знакомства – когда мы обе были счастливы, беззаботны и солнечны. Какая я сейчас? Изменилась вместе с осенью, такая же серая и дождливая? А Алиса – какой ты стала теперь? Самое болезненное – понимать, что я этого не знала. Шаг за шагом, осторожно – и вот скамейка, и просветы меж деревьев стали куда более отчетливыми. Вот отсюда я впервые наблюдала за нею; отсюда я в нее влюбилась; отсюда началась наша история. Коротко вздохнув, я не стала задерживаться на бесполезных в ту минуту воспоминаниях и продолжила свой осторожный путь к ложу невозмутимого, бесстрастного Озера Мечты.
И, не успев выйти из-за ограды деревьев, увидела, что озеро не одиноко: на берегу его были люди – и люди, мне знакомые.
Взглянув на Алису и того брюнета – они стояли спинами ко мне, но не узнать их было невозможно, – я вновь заметила, что резкой боли нет; все притупилось, как тогда, когда я следовала за ними по пятам в темноте. Они же, как и тогда, не могли меня заметить.
А потому я вышла из древесного убежища и, нисколько не таясь, спустилась к берегу.
Первым меня заметил брюнет: услышав шаги, он оглянулся и удивленно посмотрел на меня. Только вслед за ним спохватилась Алиса.
– Привет, – кивнула я ей, подходя ближе, и на лице ее отразился… страх.
– Анжела… – пробормотала она.
Тут парень узнал меня, и сразу же на лице его заиграла приветливая улыбка:
– Привет! Значит, не только нас занесло сюда в такую погоду.
– Хорошая погода, – спокойно ответила я, – почему бы не пройтись. А вы какими судьбами здесь оказались?
– Ну… можно сказать, у нас тут свидание, – его красивая улыбка вдруг показалась мне отвратительной до тошноты, – эдакая мрачная романтика кругом.
– Мешаю? – не изменившимся голосом осведомилась я.
– Нет! – почти выкрикнула Алиса, сделав полшага ко мне.
– Познакомь нас, – предложила я. Да, мне ведь даже имя его было неизвестно. Не то, чтобы меня это очень беспокоило…
– Миша. Анжела, – таким упавшим тоном она еще никогда не говорила.
– Очень приятно.
– Аналогично, – ответила я. – Алиса, если честно, у меня к тебе дело. Раз уж я так кстати на тебя наткнулась, может, уделишь мне немного времени?
– Я… вообще-то, я уже домой собиралась, – прошептала Алиса, сначала посмотрев на меня, потом на Мишу, а потом опустив глаза.
– Ясно, – немного наигранно вздохнул парень, – женские секреты. Давай хотя бы провожу.
– Нет, – Алиса замотала головой, – нам пообщаться надо, ты уж пойми.
– Да что тут непонятного, – он обнял Алису за плечи, – все, ухожу. Завтра после занятий?
Алиса лишь кивнула. Он чмокнул ее в щеку, попрощался со мной и легкой походкой направился прочь от нашего озера.
Несколько минут мы молчали: я смотрела вслед удаляющемуся Мише, пока он совершенно не скрылся с глаз; Алиса смотрела то ли в землю, то ли на воду. Наконец, когда тишина стала звонкой до боли в ушах, наши взгляды встретились.
– Это все? – сдавленно произнесла я. Куда и девалось мое спокойствие…
– Анжела, – прошептала она, не отводя глаз – хотя я ясно видела, как дорого ей дается такая стойкость.
– Я никогда бы не подумала, что все закончится именно так, – я медленно роняла слова, словно мне жаль было с ними расставаться.
– Что закончится? – в ее еле слышном голосе звенели слезы, но красивые глаза были сухи.
– Все, что было у нас с тобой. Или только я думаю, что было?
Пауза.
– Алиса, почему ты молчишь? Неужели я и слов твоих не заслужила? – голос мой уже почти сорвался на крик.
– Почему ты так говоришь? – она в отчаянии замотала головой. – Я не хочу, чтобы тебе было больно!
– Так почему тогда ты делаешь мне больно? Скажи мне… ты любишь его? Ты любишь Мишу?
Какая дешевая драма, пронеслось у меня в голове. Неужели это происходит с нами? Неужели на берегу волшебного озера? Нет… здесь и следа не осталось от волшебства.
Она молчала. О чем я ее спрашиваю, вдруг озарило меня; разве она когда-нибудь говорила мне, что любит меня? И ему она этого не говорила. Что же она чувствует на самом деле? Знает ли она сама?
– Ты играешь или издеваешься? И то, и другое, Алиса. Я вся открыта перед тобой, я подставлюсь под любой твой удар, ты это понимаешь… А к тебе у меня никакого доступа нет. Так получается? Ведь нет?
– Я не издеваюсь, я не собираюсь наносить удары, я не хочу играть с кем-то! – она повысила тон, и теперь в глазах ее действительно поблескивали слезы.
– Зачем тогда ты это делаешь, зачем? – воскликнула я, теряя остатки самообладания. – Знаешь, в кого ты превратила меня, кем я стала? Я все это время принадлежала тебе – и, восторженная девочка, думала, что и ты принадлежишь мне! Ты хоть представить можешь, что во мне жило – какое чувство, какой волшебный мир, какое сияние? Я ни разу тебе не солгала, я боготворила тебя, Алиса, я готова была на все ради тебя! А теперь что тут? – я коснулась своей груди. – Уже, наверно, пусто. Знаешь, как бывает, когда искалеченную руку отрежут – а пустое место продолжает болеть? Вот это ты со мной сделала. Сердце вырвала – но там все равно болит…
Я отвернулась, не в силах глядеть в ее лицо – лицо жертвы… как она может? Почему она выглядит такой измученной? Как тогда должна выглядеть я?
В воде отражались нечеткие силуэты – такие же размытые, как чувства.
И тогда я, неожиданно для себя самой, обратилась к озеру вслух:
– Озеро Мечты, вот и снова я. Часто тебе приходилось выслушивать такой бред на своих берегах? Но ведь это моя мечта, та, что рядом со мной. Я просила тебя, чтобы она сбылась. Она сама пообещала, что сбудется… И вот теперь ответь мне: чего стоит слово?
Озеро молчало, и состояние его ничуть не изменилось. Как было серым и скучным, так и осталось. Да и какое, к черту, озеро… Так, жалкий пруд. Большая лужа. Грязный водоем в городском парке. Чего же можно ожидать от исполнения желаний на его берегу?
– Что для тебя значит слово? – обратилась я к Алисе.
Помедлив, она произнесла:
– Говорят, словом можно убить. Ты убиваешь меня своими словами, Анжела.
На секунду я застыла. Предательница. Жертва. Ха, жертва!
– Пойдем, – бросила я, повернувшись к озеру спиной. – Нам здесь больше нечего делать. Мечты оно все равно не исполняет, а романтика закончилась.
Всю дорогу до дома мы молчали, и это молчание было самым тягостным, что мне доводилось ощущать: оно словно грозилось раздавить, вмять в землю, уничтожить.
А я любила ее. Боже мой, как теперь мне хотелось, чтобы чувства мои были так же ветрены, как и ее слова! Но так не бывает, когда тебя предают; даже если бы она мне просто нравилась, даже если бы я не сходила по ней с ума – ложь и неверность не забываются. И к самому сильному, самому прекрасному на свете чувству примешиваются другие ингредиенты – быть может, не такие сильные поодиночке, но в сумме дающие опасное сочетание.
Я люблю тебя и сейчас, предательница, бурлило в голове. Люблю так, что сознание застилает пеленой и душа пылает багровым заревом – догорает, и вокруг разлетаются черные перья пепла.
А что у тебя в душе? Он?
Войдя во двор, я все так же молча направилась к своему подъезду; Алиса, будто на автомате, последовала за мной. У подъезда я взяла ее за руку, крепко сжав, и буквально потащила за собой, быстро-быстро, а она еле шла, словно ноги ее парализовало. Но все же следовала за мной. Беспрекословно.
Ключ послушался меня только с третьей попытки, и я пропустила Алису в тишину прихожей. В квартире царила та же прессующая атмосфера, что и там, в парке; казалось, она окружала нас ореолом, и куда бы мы ни шли, от нее нам не было спасения. Даже разговор был бы не в силах разбить оковы властвующего над нашим миром затишья.
Как только дверь закрылась за нами, я рванула Алису к себе и прижала ее к груди так крепко, что нам обеим стало больно. Как всегда – теплая, мягкая… только напряженная, какой я ни разу ее не чувствовала, почти до дрожи.
Через мгновение я разомкнула объятия и отпрянула от нее, чтобы взглянуть в глаза: большие, влажные, блестящие, испуганные и вопрошающие. Ни капли вины. Ни единого намека! Это я сделала тебе больно?
– Что ты чувствуешь? – задала я глупейший вопрос, на который и сама вряд ли ответила бы – чего уж ожидать от Алисы, от невинной предательницы.
– Анжела, успокойся, пожалуйста, – ее голос дрожал, – я не могу с тобой так разговаривать…
– Как так, любимая? Я только лишь правду хочу от тебя услышать; разве это такое непосильное требование? – да, для нее непосильное; она лгала мне, Мише и, что самое ужасное, себе. Я понимала, что и меня саму начинает трясти, но что я могла с собой поделать? В конце концов, это еще не худший вариант, учитывая все происходящее…
– Почему ты мне врала? Почему не сказала ровным счетом ничего? – я, как и в парке, начала повышать тон. – Как можно быть с кем-то, ничего о нем не зная? А ты не давала мне и намека. Ты не оставила мне шансов.
– Как бы я тебе это сказала? – Алиса покачала головой и оперлась о стену с совершенно бессильным выражением. – Я не могла…
– Сказать правду ты не могла – обманывать ты могла. Второй вариант куда как проще для тебя, не так ли?
К моему отчаянию незаметно присоединился гнев, и стоило ему попасть на плодородную почву моей души, как он тут же стал расти, стремясь вытеснить собой все остальное. Все, что во мне оставалось.
– Ты с ним хочешь быть, да? И как же ты думаешь, Алиса, будет твой Миша рад, что ты и ему врала? Не поступишь ли ты и с ним так же, как со мной?
Я вновь приблизилась к ней, чтобы ощутить частое дыхание на своей коже и ее запах, родной, близкий, сладкий, горький… Ее красота – да, она была красива и тогда, и сейчас, и ложь ее ничуть не исказила – неодолимо притягивала, заманивая в свои сети. Красавица. Как же я тебя люблю… как же я тебя за это ненавижу!
Схватив ее за руку, я потащила Алису из прихожей к себе в комнату и, захлопнув дверь, толкнула ее на кровать.
– Что ты делаешь? – она откинула взъерошенные пряди, и при взгляде на ее лицо мне хотелось плакать, или наброситься на нее с поцелуями, или выпрыгнуть из окна.
– Не знаю, – прошептала я, – как я могу знать? Ты свела меня с ума дважды; и что теперь ты хочешь от сумасшедшей? Обоснования действий?
– Успокойся, – повторила она срывающимся голосом, – может, тебе воды принести?
Какая заботливая! Я скрипнула зубами от ярости.
– Мы просто не сможем так продолжать разговор, – она уже почти умоляла. За меня переживаешь или за себя, Алиса? Опять страх в твоих глазах – так чего же ты боишься теперь, меня или последствий? Ее чудесные глаза вызвали калейдоскоп воспоминаний, за секунду пронесшийся у меня в голове, фотографий этих восхитительных и мучительных осенних недель, связанных с самым большим и самым трагическим событием в моей жизни, и фотографии эти сейчас впору было свалить в кучу и поджечь, как сухие листья, отжившие свой век. Но с мыслями так нельзя – они вечно живы, хотим мы этого или нет; нельзя и с чувствами. Сжечь последние может только тот, кто вызвал. И от огня этого рождается едкий дым обиды, боли, ярости, ненависти, всего того, что может разъесть пока еще живую душу.
– Конечно, не сможем! – крикнула я. – Никак вообще!
Упав на колени рядом с ней, я хотела было поцеловать ее – но Алиса не позволила, оттолкнув меня. Впервые.
– Не надо!
– Я не смогу успокоиться, – рычала я, чувствуя, как перекашивается мое лицо, – что бы я ни делала, я больше не успокоюсь!
Бешенство овладевало мной стремительно, перекрывая доступ рациональности. Алиса отстранялась как можно дальше, забиваясь в противоположный угол, – но разве можно спрятаться в углу от реальности? Не знаю, на что я была похожа в тот момент, однако страх в зеленых глазах превратился в ужас, а от милого личика отхлынула вся кровь, чтобы броситься мне в мозг – я перестала чувствовать себя, свои руки, свои действия. Я безумно хотела ее, именно так – безумно, всем своим существом, навсегда, без препятствий; я знала – знание острием засело в голове, – что это желание обречено, что мы обречены, что золото в небе закончилось, а осенняя бабочка улетела в призрачные края, куда нам дороги нет. Мягкая ароматная кожа обжигала руки, пронзительный взгляд буравил сердце, а мой собственный пульс бился со скоростью, грозящей убить меня: я люблю тебя, люблю, почему ты такое с нами сделала, зачем разрушила целый мир своими красивыми, хрупкими ручками? Ты можешь принадлежать кому-то? нет, ты это доказала… А я не могу расстаться с верой, что ты не моя! Останься моей, Алиса, будь моей навсегда – это так прекрасно, ты никогда не осознавала до конца, насколько восхитительно это может быть!
Может, ты пыталась кричать – но я не слышала. Наверное, ты была слишком тихой. Чересчур тихой – всегда – для нашего общего блага. Ты молчала, когда нужно было говорить; ты молчала, не зная, что сказать… А теперь? Да что теперь. Что бы ты ни сделала, что бы я ни сделала, все поздно, все уже давным-давно пробежало мимо нас.
Осталась только мягкая кожа, леденящая пальцы, и застывший взгляд, в котором испарялось озеро моей мечты.
Потом я смотрела в окно, оставив за спиной тебя и комнату. Ничего нового я не увидела: все тот же пейзаж, что и три дня назад: тучи, ветер, остатки листьев, ожидание дождя в воздухе. Еще чуть-чуть – придет зима и все умрет.
Хотя о чем это я. Все и так уже умерло. Последняя надежда на мечту растворилась сейчас, на моих глазах, унеся с собою в небытие все чувства до единого; один момент длиною в целую жизнь. И зябкий ветер за окном не вернет их обратно.
Отвернувшись от окна, я вновь погрузилась во тьму. Пусть она останется здесь. Пусть хоть она заполнит присутствием пустую комнату – если в пустую душу уже ничто не может вселиться.
КОНЕЦ
Другие фанфики по фэндому Оригинальные истории
Другие фанфики авторства Wahl
Другие фанфики с рейтингом PG-13
|
